Хорас Маккой - Лучше бы я остался дома

– Не беспокойтесь, и еще раз спасибо. Обязательно позвоню.

Я чувствовал себя несколько неловко из-за того, что разговор проходил в присутствии Лалли, меня это даже расстроило. И до их отъезда я уже ничего больше не сказал. Потом повернулся и пошел к нашему домику во дворе.

«Надеюсь, Мона не устроит мне сцену, – говорил я себе, – ведь знакомство с миссис Смитерс – именно то, чего я ждал, и теперь я самый счастливый парень в городе». Но на душе у меня скребли кошки. Я хочу сказать, что чувствовал себя не таким счастливым, как если бы пробы для «Эксцельсиор» получились удачно и студия подписала бы со мной договор. Мне было немного стыдно, что пришлось пойти на это, – что мне помогает миссис Смитерс, дает деньги и назначает встречу с импресарио, – все это слегка подпортило восторженное настроение, в котором я пребывал.

«Неважно, – говорил я себе. – Если человек хочет чего-то добиться, он должен делать все, что в его силах. А если я стану настоящей звездой, об этом скоро забудут».

Когда я вернулся домой, Мона беседовала с какой-то девушкой. Это была та самая мисс Холлингс-уорт, которая работала в журнале для любителей кино. Мона представила нас друг другу, я тут же выпалил:

– Я просто не успел тебе сказать, что придет мисс Холлингсуорт. Она звонила, когда ты ходила за покупками.

– Все в порядке, – холодно буркнула Мона, явно все еще думая о миссис Смитерс. – Я, собственно, ничем не могу быть вам полезна, – повернулась она к мисс Холлингсуорт.

– Миссис Смитерс предложила мне встретиться с вами, – сказала мисс Холлингсуорт. – Она думала – и я с ней согласна, – что вы ее прием наверняка видели совершенно иными глазами, чем другие гости, и что об этом было бы интересно написать. Ну, какое впечатление от шикарной голливудской вечеринки сложилось у девушки из массовки, вы же понимаете.

– Конечно, понимаю, – кивнула Мона. – Но мне действительно нечего вам сказать.

– Разумеется, – продолжила мисс Холлингсуорт все тем же тоном, как будто не слышала слов Моны, – для неизвестной девушки большая честь появиться на страницах журнала, который читают по всей Америке, где будут фотографии и все такое. Кстати, какие-нибудь фото у вас есть?

– Кое-какие есть, не в том дело. Но рассказывать вам мне ничего не хочется.

– Мне это кажется неплохой идеей, – заметил я.

– А мне нет, – возразила Мона. Мисс Холлингсуорт нахмурилась.

– Если ты сердита на меня, это еще не повод срывать злость на других, – сказал я Моне.

– Это тут ни при чем. Извините меня, – произнесла она, – вам придется меня извинить.

– Да ради Бога, – мисс Холлингсуорт пожала плечами. – Не хотите – как хотите. Ничего страшного, зато у меня прибавится опыта – со статисткой, которая отвергает паблисити, я еще не встречалась.

– Я не люблю журналы для киношных фанатов, – бесцветным голосом отрезала Мона.

Мисс Холлингсуорт встала, словно собираясь уходить.

– Не я их выдумала, – саркастически бросила она _ я лишь пишу для одного из них. Простите, что я вас побеспокоила.

– Всего хорошего.

Журналистка развернулась и вылетела за дверь. Я подождал, пока не увидел в окно, как она идет через двор, и сказал:

– Безумие так себя вести!

– Это твоя вина. Нечего было ее звать.

– Не понимаю, что в этом плохого. Я не знал, что ты о них такого мнения.

– Черт бы их побрал, я их на дух не переношу, – простонала Мона, стиснув руки. – Нужно бы принять закон, который все эти журналы запретит. За то, что печатают потоки лжи, все эти проклятые снимки Кроуфорд, Гейнор, Лой, Ломбарди и прочих в эксклюзивных туалетах у своих бассейнов и разглагольствования о том, как они начинали с маленьких эпизодов, а потом прославились и разбогатели. Как ты думаешь, какое впечатление подобные статьи производят на миллионы девиц по всей стране, на миллионы официанток и дурочек из заштатных городишек?

Еще никогда я не видел ее такой, не слышал, чтобы она так говорила. Она была убийственно спокойна, но ее голос колол, словно иглой. Глаза были почти закрыты. Это меня испугало.

– Переключись на минутку, – попросил я.

– Я тебе скажу, что они с ними сделают, – продолжала она. – У них появляется недовольство тем, что есть. Они решают, что, если смогли другие, смогут и они. И едут они в этот проклятый город, и подыхают тут от голода. Возьми Дороти. Где она теперь? В Техачапи, в камере, и это клеймо на всю жизнь. А почему? «Если Кроуфорд смогла, то и я смогу». Она спокойно могла выйти за того парня, что торгует радиоприемниками. Но ей заморочили голову все эти киношные журналы. Не читай она этот хлам… – Голос Моны сорвался, она рухнула на кушетку и расплакалась.

– Жизнь пропала, пропала жизнь! – рыдала она, содрогаясь всем телом.

Я присел рядом с ней, но не знал, что мне делать или сказать. Я только смотрел на нее и не верил своим глазам. Чувствовал себя человеком, который увидел, как Гибралтарская скала медленно тает под дождем.

– Ну, Мона, послушай, Мона, – сказал я, обнял ее за плечи и попытался повернуть к себе. Она отстранилась. Я встал и принес ей стакан воды. – Эй, выпей это, – сказал я.

Она медленно повернулась, и я увидел, что глаза у нее покраснели как у кролика, а по щекам ручьями текут слезы. Она попыталась улыбнуться.

– Выпей, – сказал я и подал стакан. Она выпила. Потом сказала:

– Прости, – и села. Вытерла глаза тыльной стороной ладони и поправила волосы. – Спасибо за воду.

– Не хочешь еще? – спросил я.

– Спасибо, не надо.

Я поставил стакан на стол, а когда повернулся, увидел, что она уже встала.

– Есть не хочешь? – спросила она.

– Знаешь что? – сказал я. – Пойдем куда-нибудь на обед. Зайдем в «Дерби».

– Шутишь? – выдавила она после долгой паузы. – Я думала, ты об этом заведении и слышать не можешь.

Я улыбнулся и покачал головой.

– Это прошло. Вот, – сказал я и показал ей банкноту, которую мне дала миссис Смитерс. – Если Бог захочет, и палка выстрелит.

В первый момент она была так удивлена, что не могла выдавить ни слова. Потом подошла и взглянула на банкноту вблизи.

– Из дому тебе таких денег не посылают. Где ты их взял?

– А тебе-то что? Просто они у меня есть и все, больше тебе знать не надо. Теперь я могу заплатить свою часть за еду и квартиру и еще останется. И к тому же у меня сегодня встреча с импресарио.

Она кивнула и тяжело вздохнула.

– Да, она времени не теряет.

Потом достала из сумки продукты и ушла с ними в кухню.

– Это только ссуда, – заверил я. – Ее интересует моя карьера, за этим ничего нет.

– Ага, и для этого она придумала новое название. Из пяти букв. Но то, что ее и вправду занимает, всего из трех.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Лучше оставим это. Значит, она дала тебе сто баксов и устроила встречу с импресарио. Чудно. Думаю, ты не забудешь, как скромно начинал, когда выберешься наверх. Может, угостишь когда-нибудь бутербродом с ветчиной.

Я взял у нее из рук бутылку с молоком и поставил в холодильник.

– Меня это не устраивает. Пойдем куда-нибудь на обед. Куда-нибудь, где много людей.

– Твоя Смитерс просто волшебница, – Мона покачала головой. – Иллюзий она тебя лишила в два счета. Впрочем, это было нетрудно. И ей не составило труда лишить тебя уважения к себе.

– О чем ты говоришь? Для человека, который хочет попасть в кино, самоуважение лишь помеха. Оно ему просто ни к чему. Да после вчерашнего вечера у меня его и не осталось.

– Что же случилось вчера вечером? – быстро спросила она.

– Ну – я про того негра, который тискал Хельгу Карразерс. Когда я не вмешался и наплевал на это, мне стало ясно, что никакого достоинства у меня нет. Никакого уважения к себе. Но будь это моя сестра…

– Ага, вот в этом ты весь, – сказала она, потешно передразнивая мой акцент.

– Это не моя вина, что я с Юга, – отрезал я. – Я делаю что могу, чтобы избавиться от акцента.

– Я не это имела в виду. Хотела только сказать, что в тебе заговорил правоверный южанин. С этим пора кончать.

Она начинала меня раздражать.

– Никакой я не правоверный южанин, – буркнул я. – Я сыт ими по горло, так же как ты. Будь моя воля, стер бы весь Юг с карты. Одни бездельники, буяны и голь перекатная, и живут, как в средневековье. Все это я знаю. Но с неграми белые женщины там не обнимаются. По крайней мере не порядочные белые женщины. Но черт бы побрал их всех. У меня нет ни достоинства, ни уважения к себе – вот и все. Пойдешь со мной обедать?

– За ее деньги? Хоть режь меня, не пойду.

– Ну пойми же ты наконец, что эта женщина хочет только помочь мне! – в отчаянии выкрикнул я.

– Слушай, – сказала она, – если речь обо мне, эта тема исчерпана. Не хочу больше слышать о миссис Смитерс. Пару раз заполучив тебя в постель, она так даст тебе под зад, что в голове загудит. Давай действуй, пусть она тебе поможет, но не думай, что потом опять приползешь сюда в поисках ночлега и стола.