Джон Пассос - Манхэттен

– Ах, – сказала Анна, глядя на небо, – мне бы хотелось, чтобы у меня было вечернее платье, а у тебя – фрак, и чтобы мы пошли в шикарный ресторан, в театр и вообще…

– Если бы мы жили при другом строе, у нас бы все это было. После революции рабочим будет житься хорошо.

– Но, Элмер, к чему все это, если мы тогда будем старые и нудные, как моя мать?

– У наших детей будет все.

Анна выпрямилась.

– У меня никогда не будет детей, – сказала она сквозь зубы, – никогда, никогда, никогда.

Алиса тронула его руку, когда они остановились перед витриной итальянской кондитерской. На каждом торте, украшенном яркими бумажными цветами и свирелями, стоял сахарный пасхальный барашек.

– Джимми, – сказала она, поворачивая к нему свое маленькое овальное лицо с губами слишком красными, похожими на розы на тортах, – вы должны сделать что-нибудь с Роем… Он должен начать работать. Я сойду с ума, если он и дальше будет сидеть дома и читать газеты… У него такое ужасное выражение лица… Вы знаете, что я хочу сказать… Он вас уважает.

– Но ведь он ищет работу.

– Он не так ищет, как надо, вы сами знаете.

– Он думает, что ищет как следует. Вероятно, у него ложное представление о себе… Но я самый неподходящий человек, чтобы говорить о работе.

– Да, я знаю. Говорят, вы бросили журналистику и начали писать книги.

Джимми поймал себя на том, что он глядел в ее большие карие глаза, в глубине которых был блеск, подобный блеску воды в колодце. Он отвел глаза; спазм сдавил ему горло. Он закашлялся. Они пошли дальше по веселым, ярким улицам.

У двери ресторана они встретили Роя и Мартина Шифа; те их поджидали. Они прошли в длинный зал, заставленный столами, между двумя зелено-синими видами Неаполитанского залива. Воздух был пропитан запахом пармезана, табачного дыма и томатного соуса. Алиса села и скривила лицо.

– Я хочу коктейль. И поскорее.

– Я, должно быть, простак, – сказал Херф, – но эти лодки, прыгающие на волнах перед Везувием, всегда вызывают во мне желание куда-нибудь поехать… Я думаю, что через несколько недель я уеду отсюда.

– Куда вы поедете, Джимми? – спросил Рой. – Опять что-нибудь новое?

– А что скажет Елена? – вставила Алиса.

Херф покраснел.

– А почему она должна сказать что-нибудь? – спросил он резко. – И что тут особенного? – сказал он чуть погодя.

– Никто из нас не знает, чего он хочет! – выпалил Мартин. – Поэтому наше поколение такое ничтожное.

– Я понемногу начинаю понимать, чего мне не хочется, – спокойно сказал Херф. – По крайней мере у меня теперь хватает смелости признаться себе, до какой степени мне противно то, чего я не хочу.

– Это удивительно! – воскликнула Алиса. – Отказаться от карьеры ради какого-то идеала.

– Извините меня, – сказал Херф, отодвигая стул.

В уборной он посмотрел на себя в зыбкое зеркало.

– Не болтай, – прошептал он. – То, о чем ты будешь болтать, ты никогда не исполнишь.

У него было пьяное лицо. Он набрал в ладони воды и сполоснул лицо. За столом рассмеялись, когда он сел на место.

– За здоровье странника! – воскликнул Рой.

Алиса ела сыр с ломтиками груши.

– Это, вероятно, захватывающе интересно, – сказала она.

– Рою скучно, – нарушил Мартин Шиф воцарившееся молчание; в табачном дыме ресторана его лицо с большими глазами в роговых очках плавало, точно рыба в мутном аквариуме.

– Я все думаю, куда бы мне завтра пойти поискать работу.

– Вы хотите работать? – мелодраматическим тоном произнес Мартин. – Вы хотите продать душу тому, кто больше заплатит?

– Если это все, что вы можете предложить… – усмехнулся Рой.

– Меня главным образом беспокоит, что я не буду высыпаться… Все-таки это гнусно – продавать свою личность. В работу вкладываешь не свои способности, а свою личность.

– Проститутки – единственные честные люди…

– Помилуйте… Проститутка продает свою личность.

– Она только отдает ее внаем.

– Рою скучно… Всем скучно… Я нагоняю на вас тоску.

– Нет, нам очень весело, Мартин, – сказала Алиса. – Мы бы не сидели здесь, если бы нам было скучно, так ведь?… Пусть Джимми расскажет нам, в какие таинственные путешествия он намерен отправиться.

– Нет, вы, наверно, говорите себе: какой он скучный человек, кому он нужен в обществе? У него нет денег, нет красивой жены, он не умеет красиво говорить, не играет на бирже. Ничтожество и обуза общества… Всякий артист – обуза.

– Это не так, Мартин… Вы болтаете вздор.

Мартин махнул рукой над столом. Два бокала опрокинулись. Лакей с испуганным лицом положил салфетку на красные пятна. Ничего не замечая, Мартин продолжал:

– Это все неискренне. Все, что вы говорите, – ложь. Вы не смеете обнажить вашу душу… Но вы должны выслушать меня в последний раз… В последний раз, говорю я вам… Эй, лакей! Подойдите и вы тоже, наклонитесь и загляните в черную пропасть человеческой души. И Хер-фу скучно. Всем вам скучно. Вы – скучающие мухи, вы жужжите между оконными рамами. Вам кажется, что оконная рама, это – комната. Вы не знаете, что такое бездонная чернота внутри… Я очень пьян. Человек, еще бутылку!

– Попридержите коней, Мартин… Еще неизвестно, сможете ли вы оплатить счет… Нам больше ничего не нужно.

– Человек, еще бутылку вина!

– Можно подумать, что мы собираемся кутить всю ночь, – закряхтел Рой.

– Если понадобится, то я могу заплатить моим телом… Алиса, снимите маску… Вы под маской – прелестное, милое дитя… Подойдите со мной к краю пропасти… Ах, я слишком пьян, я не могу вам высказать все, что я чувствую.

Он снял свои очки в черепаховой оправе и сдавил их в кулаке. Стекла, сверкая, покатились по полу. Зевавший лакей нырнул за ними под стол.

Несколько секунд Мартин сидел, мигая. Остальные смотрели друг на друга. Потом он вскочил на ноги.

– Я вижу ваши надменные, чванные усмешки! Не удивительно, что у нас больше не может быть ни приличных обедов, ни приличных разговоров… Я должен доказать вам мою атавистическую искренность… – Он начал развязывать галстук.

– Послушайте, Мартин, дружище, успокойтесь, – твердил Рой.

– Не смейте останавливать меня. Я должен ринуться в бездну искренности… Я побегу на черную пристань Ист-ривер и брошусь в воду.

Херф выбежал за ним на улицу. На пороге Мартин сбросил с себя пиджак, а на углу – жилет.

– Черт возьми, он бежит, как олень! – задыхаясь и стукаясь плечами о плечо Херфа, говорил Рой.

Херф подобрал пиджак и жилет, взял их подмышку и вернулся в ресторан. Оба были бледны, когда сели на свои места рядом с Алисой.

– Неужели он действительно утопится? – все время спрашивала она.

– Нет, конечно, нет, – сказал Рой. – Он пойдет домой. Он решил разыграть нас, потому что мы все время высмеивали его.

– А что, если он действительно утопится?

– Это будет ужасно… Я очень люблю его. Мы назвали нашего ребенка в его честь, – сказал Джимми угрюмо. – Но если он действительно чувствует себя таким несчастным, то какое право мы имеем останавливать его?

– Ах, Джимми, – вздохнула Алиса, – закажите кофе.

На улице прогудела, прогремела, проревела пожарная машина. Их руки были холодны. Они молча потягивали кофе.

Фрэнси вышла из двери вместе с шестичасовой толпой, стремившейся домой. Дэтч Робертсон поджидал ее. Он улыбался; на лице его играл румянец.

– Что такое, Дэтч, что это? – слова застряли у нее в горле.

– А разве тебе не нравится?

Они пошли по Четырнадцатой улице, поток лиц струился мимо них.

– Все в порядке, Фрэнси, – спокойно сказал он.

На нем было светло-серое весеннее пальто, светлая фетровая шляпа. Новые, остроносые, красные полуботинки сверкали.

– Как тебе нравится мой наряд? Я себе сказал: ни за что не стоит браться, пока ты не будешь прилично выглядеть.

– Но, Дэтч, откуда все это?

– Пощупал табачную лавку… Да, было дельце…

– Тсс, не говори так громко, кто-нибудь услышит.

– Никто не поймет, о чем я говорю.

Мистер Денш сидел в углу будуара Louis XIV у миссис Денш. Он сидел, скорчившись, на маленьком золоченом стуле с розовой спинкой. Его огромный живот покоился на коленях. Толстый нос и складки, тянувшиеся от носа к углам широкого рта, образовали два треугольника на его зеленом, помятом лице. Он держал в руках пачку телеграмм; сверху синяя расшифрованная бумажка: «Дефицит гамбургского отделения приблизительно 500 000 долларов. Подп. Гейнц». Куда он ни глядел, он всюду видел в маленькой комнате, наполненной блестящими безделушками, багровые буквы «приблизительно», плясавшие в воздухе. Потом он заметил, что горничная-мулатка в плоеном чепчике вошла в комнату и смотрит на него. Его взгляд упал на большую плоскую картонку, которую она держала в руках.

– Что это такое?

– Это для миссис, сэр.

– Дайте сюда. От Хиксона? И чего ради она покупает все новые и новые платья, вы можете мне сказать? От Хиксона!.. Откройте… Если платье будет дорогое, я отошлю его обратно.