Хасидские рассказы - Ицхок-Лейбуш Перец

тихо, как перед грозой. И так как он смотрит вдаль и прислушивается к дали, он постоянно задумчив. Когда к нему обращаются с вопросом, он содрогается, словно его разбудили из крепкого сна. И ответ его всегда краток: «да» или «нет», иначе он запутывается в собственных словах, точно в тенетах; пот проступает на лбу, и он будто не может выбраться…

Случалось, что горожанин или горожанка вздумает использовать парня, послать его куда-либо по делу. Юноша, пропав на несколько дней, возвращался с совершенно неподходящим ответом, не выполнив своей задачи не по лени, но по задумчивости.

— Застал ты того-то? (к которому его посылали).

— Только сегодня.

— Почему не раньше?

Оказывается, что, отправившись, он по дороге встретил мышку. Мышка жалобно пищала, верно не могла найти свою норку… Потом его окликнула сверху какая-то птица, он побежал за ней, и тому подобное, так что он лишь сегодня пришел туда, куда его посылали, и ему сказали… Но этот ответ он или забыл, или перепутал, либо вовсе не понял; и все получилось навыворот… Наивно улыбаясь, он протягивает худую руку за куском хлеба — юноша все эти дни и маковой росинки во рту не имел.

В бедном городке, где и делать нечего в долгие летние свободные дни, хозяева сидят у окон и зевают, глядя на базар, не покажется ли что-либо достойное внимания. Стоя раз у окна, некий хозяин увидел пришлого бедного парня и подозвал его — делать все равно нечего, уже все мухи переловлены и передавлены, остается лишь поболтать с парнем.

— Зайди-ка, паренек, в дом.

Юноша отрицательно мотает головой: он мол, не хочет.

— Почему?

— Так!

Засмеялся хозяин, не поленился выйти из дома и, сев на порог, завел разговор:

— Как звать тебя, молодчик?

— Как меня зовут? — повторяет за ним парень. — Авраам! Кажется, что Авраам? Да, — Авраам!

— Ты наверняка не знаешь?

Он никогда не знает наверняка, да и как знать? Так много кажущегося. Хозяин смеется.

— А фамилия твоя как?

Об этом парень и представления не имеет. И он наивно переспрашивает, зачем оно нужно.

И хозяин ему объясняет:

— Ведь Авраамов может быть много, легко перепутать…

— Так что с того?..

— А чей ты, парень?..

— Отцов.

— А как звать твоего отца?

— Его имя: Отец.

— А где живет твой отец?

— Там же, где твой Отец проживает! — И Авраам подымает палец, указывая вверх на небо.

— Хорош гусь! — улыбается хозяин и спрашивает снова:

— А другого отца у тебя нет?

— Нет.

— А где твоя мать?

— Зачем нужна мать?

Хозяин держится за бока со смеху, а Авраам спрашивает;

— Могу идти?

— Сейчас, сейчас! — отвечает хозяин, истаивая от удовольствия: — А откуда ты пришел, мой умник?

— Из деревни!

— Как называется деревня? Где она находится?

Этого Авраам не знает.

— Далеко ли отсюда?

Он ходил, и ходил, и ходил…

И юноша столько раз повторяет слово: «ходил», пока язык заплетается, и он заканчивает: «и еще ходил!»

— Сколько дней и сколько ночей?

Он не считал.

Вздумалось хозяину спросить:

— А молиться умеешь?

Молиться?!.. Хозяин должен был объяснить ему, что значит: «молиться», и после девяти мер хозяйских речей, Авраам догадался, что «молиться» означает: беседовать с Отцом.

— Да, да! — говорит домохозяин, и ему кажется, что у него внутренности переворачивает от смеха.

Парень знает молитву: «Слушай, Израиль!»

— Кто тебя учил?

И юноша рассказывает, что, идя лесом из деревни в город, он встретил старика. И старец сказал ему, кто его Отец и научил говорить с Отцом, читать: «Слушай, Израиль, Господь Бог Наш, Господь Един!..» И хотя он не понимает значения этих слов, обращаемых к Отцу, но он их говорит, так как старец его уверил, что Отец понимает и радуется.

— А когда говоришь ты с Отцом?

— Трижды в день.

И при этом он играет.

— Что играешь? На чем?

— На чем случается.

В деревне он играл на травках, на аире; потом его научили делать деревянные дудки, и он играл на дудке… В городе ему подарили глиняный свисток, и теперь он свистит.

— А если бы тебе, паренек, подарили скрипку?

Глаза Авраама разгораются: Ах, как хотелось бы ему иметь скрипку, как у городских музыкантов, особенно ту тяжелую, большую скрипку, что носят на ремне через плечо… Вот уж заиграл бы!

— Позволь, — продолжает шутить мещанин-следователь, — может быть, тебе и купят такой инструмент. Покажи лишь раньше свое уменье!

Авраам вынимает из-за пазухи глиняный свисток и свистит.

По свисту замечается смятение в поднебесном царстве, слетаются стаи птиц, и носятся взад и вперед, а юноша, глядя вверх, улыбается им, потом снова прячет свисток. Но хозяин головы не поднимал и всего этого не видел. На свист появляется из дома хозяйка, затем прислуга, к окну подошли две юные парочки; все удивлены. А хозяин, желая показать перед публикой свое следовательское искусство, снова обращается к юноше:

— А чем ты питался в лесу?

Он питался грибами. Он знаток грибов.

— А раньше в деревне?

— Тем, что люди подавали…

— Кто подавал?

Крестьяне, крестьянки, даже поп и корчмарь.

— Что они тебе подавали?

И хозяин сдерживает дыхание. Сейчас обнаружится неправоверие юноши.

Авраам наивно отвечает, что подавали всякое: и щи, и рыбу, и мясо, и хлеб, но он питался одним хлебом, — все остальное он брал, но раскидывал птицам.

— А почему только хлеб?

Он любит один лишь хлеб; другие кушанья ему противны.

О том, чем он питается, его спросил и старец в лесу. И когда он сказал, что питается одним хлебом, старец похвалил его и в награду научил говорить с Отцом, — а старца этого он так любит, так любит… И он так преданно читает — Слушай, Израиль! — потому что старец ему велел…

Но хозяин все еще продолжает допрос:

— А если бы старец повелел тебе красть?

Он бы крал!

— А грабить?

Он бы грабил… Но тот никогда такого не прикажет, он добрый, этот старец…

— Но все же, если бы старец приказал тебе убить человека?

Он бы убил.

— И ты бы не побоялся Отца своего?

— Почему его бояться?

— Он может наказать.

В первый раз лицо Авраама улыбнулось.

— Вы шутите: отец не наказывает!

В это время ударили к предвечерней молитве. Хозяин побежал в синагогу рассказать в перерыве между предвечерней и вечерней молитвой, как искусно он расспросил парня.

Этот случай вероятно после долгих разговоров было бы предан забвению, если бы не другое происшествие.

В городе был оркестр; две скрипки, флейта, кларнет, литавры, и для полноты эффекта — бас. Бедный оркестр, играющий на еврейских представлениях и свадьбах; музыканты