Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Заведующий промолчал.

— Было бы славно получить от тебя статью о мистическом опыте, — продолжал шеф. — Ты мог бы также написать о поэзии. А как-то ты мне обещал свои стихи почитать…

Не удостоив его ни ответом, ни взглядом, заведующий Управлением культуры нахлобучил шляпу и, не прощаясь, покинул редакцию.

— Что он так рассердился? — спросил я.

Вальтоур уселся напротив, сыграл пальцами на столе торжественный марш, выпятил нижнюю губу и задумчиво посмотрел на меня.

— Он не рассердился, — наконец ответил он. — А если и рассердился, то, во всяком случае, не на меня.

— Он ушел в бешенстве. Даже не попрощался с тобой.

Вальтоур рассмеялся. Снова сыграл марш, на этот раз потише.

— Ну, он порой бывает немножко рассеян, забывает здороваться и прощаться. — Он опять посмотрел на меня взглядом, который я даже не знаю как определить, — одновременно и внимательным, и пустым — и продолжал — Симпатичный мужик, но очень уж властолюбив и в денежных делах ничего не смыслит.

— Понятно.

— Он ужасно непрактичен, и вообще большой ребенок. На этом он когда-нибудь и погорит, это точно.

Мне вспомнилось, что заведующий Управлением культуры что-то похожее говорил о моем шефе. Может, они оба непрактичны, каждый на свой лад, думал я, окуная кисть в ведерко с клеем: журнал должен вовремя поспеть к жителям Стохсейри, Эйрарбахки, Кверагерди…

— Какая наглость! — воскликнул вдруг Вальтоур.

— А?

Он не ответил, рассеянно наигрывая на столе свой торжественный марш, только пробормотал:

— Дурачок. Пошлю-ка я ему в субботу бутылку виски!

Он стряхнул с себя оцепенение, смачно выругался, скинул пиджак и принялся помогать мне упаковывать «Светоч».

Вечером я, совершенно измочаленный, тащился домой с увесистым пакетом в руках. Когда мы закончили работу, шеф вручил мне его со словами: «Съешь на праздники, и привет твоей девушке». В пакете были четыре здоровенных пасхальных яйца, коробка сладостей и красочная банка с консервированными фруктами — продуктом, который, насколько я помню, в 1940 году бывал в магазинах редко, чтобы не сказать, почти никогда. Я был искренне признателен шефу за этот щедрый знак дружеского расположения. Меня волновали теперь уже не загадки человеческой жизни, а датский рассказ под названием «Kærlighedens Flammer»[58], написанный то ли Хансеном, то ли Поульсеном, который мне предстояло за страстной четверг и страстную пятницу перевести на язык моей бабушки. Я шел, размышляя, как лучше по-исландски назвать этот рассказ — «Огонь любви», «Пламя любви», «Костер любви» или «Жар любви», и вдруг перед моим мысленным взором возникла незнакомая долина, горы и пустошь, золотисто-зеленый луг, грохочущая горная речка, бекас на болоте, и согбенный от старости крестьянин, седой, бородатый, обветренный, кивнул мне. О нем, дедушке с хутора Федль, я в свое время написал длинное стихотворение, очень традиционное, и называлось оно «Торлейвюру Эгмюндссону семьдесят лет». Кто-то прислал мне в письме двести крон, и от них давно следа не осталось.

— Здравствуй, — говорю я и снимаю шляпу.

— Добрый вечер, — отвечает она.

Нагруженная книжками, она направлялась домой, и мы пошли рядом.

— По-моему, ты с тех пор выросла, — заметил я.

— Очень может быть. А ты тоже вырос?

Я смешался. Тон был такой же странный, как и вопрос, — резкий, холодный, почти злой, но голос ее слегка дрожал.

— Я, скорее всего, перестал расти. Наверное, остановился, — ответил я. — Что у тебя за книжки?

— А это хорошо?

— Что?

— Остановиться в росте.

Я стал в тупик, девочка разговаривала совсем иначе, чем зимой. От дрожи в ее голосе я смутился еще больше, она как-то сбивала меня с толку. Видимо, девочка поняла, что товарец я ей подсунул неважный, сочинил убогонькое стихотвореньице о дедушке с хутора Федль и получил за него царский гонорар. Кто же еще мог прислать мне двести крон?

— Хорошая погода, — сконфуженно выговорил я. — А это у тебя учебники?

Да, она была у одноклассницы, они иногда готовят вместе уроки, натаскивают друг друга. И вот ее брат притащил новый журнал, этот «Светоч». Ох и мерзкий журнальчик!

Я никак не реагирую на эти слова. Не решаюсь сказать, что в кармане у меня лежит датский рассказ, который мой шеф, редактор «Светоча», велел мне перевести на наш родной язык. Внучка Торлейвюра Эгмюндссона гордо шагает рядом, высоко подняв голову, и у меня ощущение, будто я чем-то ее раздражаю. Поэт Арон Эйлифс гигант по сравнению со мной. Я чувствую полное свое ничтожество.

— Скоро весна, — сообщаю я. — Правда, на пасху, наверное, будет мороз.

— Ты думаешь? А мне кажется, будет хорошая погода.

Мы приближаемся к зеленому дому на углу улиц Сваубнисгата и Киркьюстигюр. Тянуть больше нельзя, я набираюсь духу и виновато спрашиваю, как поживает дедушка.

— Спасибо, хорошо. На днях письмо прислал.

Голос у нее потеплел, тон смягчился, но меня не покидает ощущение своего ничтожества и вины.

— Мне зимой письмо пришло, — говорю я, — не знаю от кого. А в нем были деньги.

Свет фонаря падает ей на щеку, похоже, девочка слегка покраснела, но возможно, мне это только кажется. Она бросает быстрый взгляд на зеленый дом, останавливается и вскидывает голову.

— Вот как, — медленно произносит она. — Приятно получить письмо с деньгами?

Мне не остается ничего иного, кроме как откровенно рассказать все и довершить полное свое унижение. Я взял эти деньги, говорю я, будучи в стесненных обстоятельствах и считая, что их прислал мой знакомый, Стейндоур Гвюдбрандссон.

Она молчит.

— Я собираюсь в скором времени вернуть эти деньги, я теперь уже не безработный, служу и получаю жалованье.

— Вернуть? — Она смотрит на меня, и лицо ее принимает совершенно детское выражение. — Как ты можешь вернуть их? Ты ведь не знаешь, от кого письмо!

— Ну, у меня на этот счет есть кое-какие мысли. Мне думается, эти двести крон прислал человек, который считал, что должен заплатить за небольшую услугу, за ли… литературную работу, а она оказалась мне не по плечу, как я ни бился. Мне лучше других известно, что результат моих усилий ни гонорара не заслуживает, ни благодарности.

Пока я лопотал, она наклонила голову, сняла узорчатую варежку и помахала ею.

— Бедняжка, — сказала она с улыбкой. — Ай-ай-ай, какое огорчение! А будь в нем четыреста крон, ты бы этого, наверное, просто не пережил!

Она явно потешается надо мной. Моя искренность, моя совестливость, видимо, смешны. Стейндоур Гвюдбрандссон часто называл меня бабушкиным внучком, говорил, что я прямо-таки вырезан из христианского детского журнала. «Продукция девятнадцатого века!» — так он меня тоже называл.

— Я не… не шучу, — в замешательстве пролепетал я и, подняв сверток, предложил — Хочешь пасхальное яйцо?

Она опять гордо подняла голову. Девочка-подросток на моих глазах превратилась во взрослую женщину.

— Нет, спасибо, уволь, другим дари, — холодно ответила она, но голос ее при этом дрогнул. — Спокойной ночи… Студиозус!

С этими словами она скрылась в зеленом доме, а я остался на тротуаре с пакетом — подарком Вальтоура. Я долго стоял в полной растерянности и даже не заметил свою невесту Кристин, пока она не подошла вплотную и не заговорила.

Ее зовут Хильдюр. Хильдюр Хельгадоухтир.

Она назвала меня Студиозусом!

На третий день пасхи, перед обедом, Вальтоур появился в своем царстве — редакции «Светоча». Его била мелкая дрожь, глаза ввалились, лицо было бледное как полотно.

— Ты заболел? — спросил я.

Он чихнул и запричитал:

— Совсем погибаю, видно, придется двигать домой — и под одеяло.

Из его портфеля на стол посыпались рукописи: слова к танцевальной музыке недели (довольно скверные), его собственная статья (в основном об учреждении а/о «Утренняя заря») и два коротких доклада, прочитанных осенью по радио дядей Инги, директором банка и депутатом альтинга Аурдни Аурднасоном: один о Хадльгримюре Пьетюрссоне, другой о гражданской чести (успех был колоссальный: слушатели таяли, а кое-кто даже рыдал).

— Сейчас тиснем Хадльгримюра, а гражданская честь подождет, — сказал Вальтоур и снова полез в портфель. — Вот портрет Аурдни. А вот еще несколько реклам. На этот раз ни одной от Государственного управления культуры. Мужик все еще зуб на меня имеет.

Он затрясся и опять яростно зачихал.

— Датский рассказ «Kærlighedens Flammer» — апчхи! ап-чхи! — поместим его в середину. — Стеная и чихая, он принялся отдавать распоряжения, ведь ему придется слечь из-за этой поганой заразы. Напомнил о хорошеньких анекдотиках из календаря Патриотического общества, о снимке (в профиль) Арона Эйлифса, попросил выбрать что-нибудь из «Смеси», к примеру стихотворение, если потребуется, обрубить хвост, для этого ублюдка одна страница и то большая честь. Кстати, Эйнар не приходил?