Готфрид Келлер - Мартин Заландер

— Во всяком случае, девушка чрезвычайно простодушна, что, в сущности, то же самое! Ты послушай, какой беседой бедняжка меня развлекала!

Арнольд пересказал содержание ее коротких речей и описал ее поведение и выражение лица.

Отец вспыхнул до корней посеребренных волос над лбом, в растерянности не зная, что сказать. И слишком горький отзвук происшедшего заставил его по дороге домой — а туда — то оба и направились — снова и снова качать головой. Арнольд не заметил этого душевного волнения. Он уже забыл о маленьком инциденте, только за столом вдруг опять о нем вспомнил и принялся рассказывать. Описав ход событий, он подчеркнул, как хорошо природное очарование уживается с глупостью. Однако ж зрелище жутковатое, ему лично оно ни к чему, спасибо большое!

Едва лишь сын упомянул о неожиданном визите, г-жа Мария тотчас слегка покраснела. Но когда она взглянула на мужа и прочитала на его лице явственную борьбу с охватившим его смущением и стыдом, румянец исчез словно тонкий розовый покров, а в глазах и вокруг рта беззвучно разыгралась тончайшая комедия, какую только способно изобразить женское лицо.

Один лишь Мартин Заландер, недоверчиво глядевший на жену, увидел и понял и эту игру; ему худо-бедно полегчало, он благодарно и несколько глуповато кивнул ей и попросил стакан воды. Однако ж мимическая игра на лице Марии уже обернулась серьезным удовлетворением, так как она услышала, с каким холодным спокойствием Арнольд закончил свои откровения.

Только теперь Заландер-старший рискнул сказать сыну:

— Насколько я мог видеть, ты тем не менее весьма близко к ней наклонялся.

— Не я, — возразил Арнольд, — она сама в невинности своей придвинулась ближе, мне это даже несколько мешало, потому что немногим раньше она ела колбасу, как я почуял по ее дыханию. Если б вдобавок с горчицей, я бы и горчицы отведал!

— Тебе палец в рот не клади! — воскликнула одна из сестер, которые до сих пор слушали смущенно и растерянно, поскольку инцидент им не нравился, а отец сказал:

— Да, он у нас критикан!

Мать не произнесла ни слова, но смотрела на сына с благосклонностью. Подлинный же секрет был и остался детям неведом.

XXI

Новая жизнь вновь воссоединившейся семьи текла прозрачным и спокойным потоком, который лишь изредка покрывался легкой рябью, взбудораженный ревностным духом Мартина.

В скором времени ему стало невмоготу смотреть, что помимо дел фирмы Арнольд увлечен лишь своими штудиями да светским общением с несколькими друзьями; Мартин твердил сыну, что не худо бы исподволь обратиться и к общественным делам, ведь он имеет для этого прекрасную возможность, коли станет посещать вместе с отцом политические союзы, выборные собрания, а не то и одну или другую из многочисленных лекций, разъясняющих какой-нибудь закон или иные референдумы[28] и актуальные общие проблемы. Так он быстро научится применять накопленные знания и умственные способности и сделается активным гражданином. А это необходимо, ведь без пытливых юношей и молодых мужчин даже самым мудрым старикам никак не обойтись.

Однако Арнольд скромно, но упорно отклонял настойчивые уговоры отца. Говорил, что намерен ограничиться исполнением всех гражданских обязанностей, куда, кстати сказать, относится и то, что он никогда не станет участвовать в выборах, если не знает ни кандидата, ни тех, кто его выдвинул. На так называемое активное участие он согласится лишь при особой необходимости, а до тех пор будет наблюдать за фактическими событиями и их плодами; по ним он узнает и людей, которые их взрастили, узнает куда лучше, нежели по речам, а партии в свою очередь — по этим людям, а равно по газетным статьям, какие они пишут. Он не желает поддаваться традиционным влияниям и потому не пойдет туда, где ими обмениваются; только таким образом он будет чувствовать себя свободным и когда — нибудь сможет сказать каждому, что полагает истинным. Так думают сейчас многие молодые люди.

Отец не стал более настаивать на своем, но чувствовал себя уязвленным, коль скоро это и есть все влияние, какое он имеет на родного сына, он, который столь бескорыстно усложнял себе жизнь, служа стране. Вот почему он вернулся к мысли, что сын в своих школах заделался доктринером, в котором, чего доброго, дремлет реакционер. Болезненное недоверие начало терзать его душу.

Впрочем, все опять наладилось, когда Арнольд в один прекрасный день попросил позволения пригласить в дом своих друзей, которым задолжал что-то в этом роде. Речь шла о восьми молодых людях, частью о не слишком обеспеченных, если вовсе не бедняках, а частью о сыновьях состоятельных семейств. Кроме того, Арнольду хотелось, чтобы отец почтил их компанию своим присутствием, и Мартин согласился, так как подумал, что это удобный случай получше узнать окружение сына и его взгляды. Матушка тоже не могла отказать сыну в удовольствии принять друзей, но сказала, что надобно нанять повара и официанта, ведь старая Магдалена справиться не сумеет, а сама она не знает, чем нынче принято угощать, да и суетиться на кухне более не в состоянии. Дочерей же утруждать не годится.

Арнольд с этими доводами не согласился. Он, мол, вовсе не намерен роскошествовать и вводить семью в расход, такое ему и в голову не приходило! Друзья его — люди разумные и веселые, и если старая Магдалена приготовит парочку сытных блюд, в чем ей мастерства не занимать, да подаст их с забавною шуткой, то лучше и быть не может. Ну а помощницу на кухню, конечно, нанять можно.

По этому поводу вспыхнула небольшая перепалка, в которой Арнольд одержал верх, но лишь по видимости. Когда в назначенный вечер он на час раньше пришел домой, у плиты трудился повар в белоснежном переднике, а в столовой официант во фраке хлопотал с сервировкою, расставляя приборы и бокалы, и уже успел сложить салфетки, которые в форме кроликов и курочек красовались на тарелках. Г-жа Мария сказала, что так надо, нельзя же, чтобы из-за неловкого ужина о семье пошли пересуды как о выскочках.

Гости явились минута в минуту, почти все разом, так что старший Заландер спокойно мог подойти последним, без долгого ожидания. Симпатичная наружность и добропорядочно-непринужденное поведение молодежи сразу же произвели на него приятное впечатление. А уж за столом он в глубине души дивился естественному хорошему тону, полному отсутствию в беседе дурной манеры снобских кругов с их тривиальными анекдотами и двусмысленностями. Чтобы лучше слышать, Мартин говорил мало и особенно остерегался коснуться политики, рассчитывая, что Арнольдовы друзья, а с ними и он сам тем свободнее затронут эту тему. И достаточно заботился о том, чтобы в бокалах были напитки, которые развязывают язык. Молодые люди лишь развеселились, в надлежащих границах, не нуждаясь в нарочитой осторожности. Разговор оживился, а поскольку участники были примерно одинаково образованны, сведущи и обладали живым умом, политические предметы всплывали не реже всех прочих; однако же не прозвучало ни единого реакционного слова, ни единого слова, даже косвенно намекающего на неуважение к народу, разве что изредка непринужденно-грубоватый эпитет по адресу того или иного низкого клеветника, который аккурат обретался в прессе или в советах; да и тогда, к примеру, говорили: «Чего вы хотите? Путь этого субъекта предопределен, он должен его пройти и не избежит расплаты!»

Пока Мартин дивился многоопытному тону, который как будто был привычен этим молодым людям, упомянутый предмет уже исчезал из разговора. Они, думал Мартин, неспособны задержаться на чем-то одном, все же нет у них, как видно, политической жилки! Но прежде чем он успевал точнее сформулировать сие подозрение, беседа продолжала двигаться по широким свободным орбитам; ни один не изображал из себя ментора или пророка, и фразы стали еще менее громкими; сторонний наблюдатель видел только, что мир для этих молодых мужчин по-прежнему открыт, а не упрятан в табачный кисет. Мартину стоило некоторого усилия следить за новыми и новейшими инициативами на стезе всеобщего образования, ведь кое в чем он изрядно поотстал и не раз поневоле просил разъяснений, каковые ему давали без снисходительности и без всякого бахвальства, столь же естественно, как сообщают, что за погода на улице. И во всем сквозила неиспорченная честность, от которой он воспрянул духом.

«Слава Богу! — думал он. — Не зря мы потратили деньги! Все это ведь тоже плоды воспитания!»

Но не стал уточнять чьего — семьи или государства.

Вскоре ему передалось веселое настроение застольной компании; он по-рыцарски полагал отплатить за свое явное удовольствие тем, что уже в десять часов покинет Арнольдову компанию, по-стариковски удалится к себе. Однако ж лишь в половине одиннадцатого ему удалось уйти и заглянуть к женщинам, которые покамест не ложились.