Оулавюр Сигурдссон - Избранное

— Принести тебе стакан молока? — спросила она.

— Нет, спасибо, сегодня я пью кипяченую воду, — ответил заведующий Управлением культуры, вкладывая рукопись в желтый конверт.

— А яйцо? Хлеб с маслом и яйцо?

— Не хочется.

— Ну ладно, — вздохнула экономка. — Как бы ты еще больше не простудился без носков.

Заведующий прикрыл ладонью лицо и закашлялся.

— Мне лучше, — сухо ответил он, помог ей пододвинуть глубокое кресло к столику на колесиках, уселся напротив меня и, сцепив руки, уставился в пространство.

Экономка наполнила чашки — в одну налила кофе, в другую — кипяченой воды.

— Прошу, — произнесла она, — прошу. — Она направилась к двери, но на пути остановилась и спросила: — Как прошло общение?

Заведующий просиял.

— Великолепно. Лучшее дневное общение и максимальная эманация с рождества. Прекрасный был резонанс.

Экономка сделала шаг назад.

— Ты что-нибудь узнал?

— Немало, голубушка, немало. — Управляющий с улыбкой посмотрел на нее. — Должен передать тебе привет.

— От кого?

— От одного благородного существа из Седьмого Млечного Пути.

— Благослови его господь, — сказала экономка, потирая руки. — А ты не забыл про Боггу?

Заведующий Управлением культуры наклонил голову.

— Боггу?

— Я тебе на днях о ней рассказывала, ты собирался попросить этого знаменитого французского доктора посмотреть ее, если он не возражает.

— У меня никогда не было личного контакта с Пастером, но медиум Гвюдстейдн обещал сказать ему, — произнес заведующий и протянул мне сахарницу. — Я напомню об этом на вечернем сеансе.

— Благое было бы дело. Вот уже два года, как она мучается от страшного гастрита.

— Будем надеяться, что Пастер сможет взглянуть на нее. — Заведующий показал на сливочник. — Сливки, пожалуйста.

— Она все худеет и худеет, — сказала экономка. — Два года назад весила семьдесят девять кило, а теперь всего шестьдесят восемь. Кофе ей нельзя. Питается только размоченными сухарями да овсяным отваром.

— Хорошо, голубушка, — с легким нетерпением произнес заведующий, поднимая и опуская ладонь, словно успокаивая ребенка. — Постараюсь, чтобы ее упомянули на вечернем сеансе, если Гвюдстейдну удастся войти в контакт с Пастером.

— Когда начнется сеанс?

— В девять.

— Благое было бы дело, если бы этот Пастор помог нашей Богге, такой она славный человек.

С этими словами экономка покинула комнату и закрыла за собой дверь.

Я буду долго помнить радушие и сердечный прием, оказанные мне заведующим Управлением культуры. Не успевал я проглотить одно лакомство, как он уже потчевал меня следующим, просил не стесняться и налегать на еду: мне ведь необходимо подкрепиться, я проделал длинный путь от центра города и долго ждал, пока он выправит статью для журнала. Сам он только прихлебывал кипяченую воду, притом без сахара, и больше ни к чему не притронулся. После каждого глотка он сцеплял руки и смотрел в пространство. Лицо у него было ясное, как у святого, он излучал тихую доброту и торжественное спокойствие.

— Я надеялся, что Вальтоур заглянет сегодня, — нарушил он молчание. — Надо обсудить с ним неотложные дела, но разговор не телефонный. Чем он там занят? Почему не пожелал прийти ко мне?

Я повторил, что он считал мелочь, когда отправлял меня за рукописью.

Заведующий Управлением культуры беспокойно заерзал в кресле.

— Считал что?

— Мелочь.

Он поглядел на меня, глотнул воды, сцепил руки и сказал, как бы размышляя вслух, что очень ценит моего шефа и живо интересуется его финансовыми делами, Вальтоур ведь необычайно привлекательный и цельный человек идеи, он прекрасный работник и все схватывает на лету, но, пожалуй, натура увлекающаяся и в практических вопросах не всегда реалистически мыслящая. Это он подвиг Вальтоура на благородное дело издания журнала, посвященного проблемам культуры, по мере сил поддерживает это его начинание и направляет работу. С другой стороны, ему представляется, что еще рано говорить, принесла ли эта поддержка желаемые результаты. Как, на мой взгляд, расходится журнал?

Я был совершенно не подготовлен к этому вопросу и сказал (с удовольствием ощущая во рту вкус клубничного варенья), что, как мне кажется, журнал покупают хорошо, но тут же вспомнил, что как раз о тираже «Светоча» шеф мне говорить запретил.

— Что? — переспросил заведующий. — Хорошо?

— А почему бы и нет? — ответил я и смутился. — Я бы сказал, относительно неплохо.

— Стало быть, кое-какую прибыль дает?

— Н-не знаю, — пролепетал я. — Вальтоура надо спросить.

Заведующий Управлением культуры снова отпил глоток кипяченой воды, протянул мне тарелку с печеньем, настойчиво приглашая чувствовать себя как дома.

— Способный он человек, Вальтоур, — задумчиво проговорил он. — Слишком мало, к сожалению, людей, желающих, не щадя сил, отстаивать культуру нашего маленького народа.

— Да, — подтвердил я и вонзил зубы в кусок торта.

— Нелегкое это дело — издавать хороший журнал.

Я снова согласился.

— Сколько раскупается экземпляров «Светоча»?

Что мне делать? Бабушка учила меня говорить только правду, а шеф велел помалкивать о состоянии дел «Светоча».

— Ра… Раз на раз не приходится, — выдавил я из себя. — Пожалуй, больше, чем можно было рассчитывать.

— Тысяча?

Я промолчал.

— Полторы? Две?

— Ва… Вальтоура надо спросить, — снова сказал я и, показывая на караван верблюдов, поинтересовался: — Это Египет изображен?

Заведующий Управлением культуры обернулся.

— Нет, Персия.

— А я думал, что такие пирамиды есть только в Египте, — наивно высказался я, глядя на золоченые купола, сфинкса и финиковые пальмы.

— Я велел изобразить на ней видение одного медиума. — Заведующий тоже посмотрел на картину. — Пирамида, что вы видите, построена в Персии за много веков до рождества Христова, в дни Карема, если мне память не изменяет. Последней в ней похоронили девять столетий назад знатную молодую женщину по имени Юссадулла, дочь Аль-Кади, знаменитого персидского султана и халифа. Еще в ранней молодости Юссадулла основала в Багдаде своего рода спиритическое общество и побуждала своих соотечественников вступать в контакт с обитателями иных планет. Ей было лет двадцать с небольшим, когда она скончалась.

Я совершенно растерялся.

— Карем? — промямлил я. — Аль-Кади, знаменитый султан и халиф? Нет, эти имена мне ничего не говорят, о персидских пирамидах я тоже никогда ничего не читал. Правда, этот пробел в знаниях легко восполнить: у меня дома есть всемирная история, превосходное сочинение в двух томах.

Заведующий Управлением культуры оторвался от картины. Он расправил свой отделанный шелком халат и прищурился.

— Гм. Историки пользовались ранее и пользуются в наши дни устарелыми приемами исследования, игнорируя, гм, научные методы, применяемые нами, спиритами, для знакомства с древней культурой далеких стран, скажем Персии. Я прочитал много книг по всемирной истории, но все они были с лакунами, все они были ненаучны и просто ошибочны, потому что их авторы и не обладали способностями к спиритическим контактам, и не прибегали в процессе работы над своими сочинениями к помощи медиумов. Воистину настало время издать всемирную историю, которая опиралась бы, гм, на надежные источники.

Он подлил мне кофе, предложил еще торта и кекса с изюмом, отхлебнул кипяченой воды и уселся поудобнее.

— Вас интересует наше учение — учение спиритов? — спросил он.

— Даже не знаю.

— Вы никогда не говорили с усопшими друзьями?

— Нет.

— Никогда не покидали свое тело?

По счастью, я заглядывал в книжки Рагнхейдюр и беседовал с ней о переселении душ. Поняв, как мне показалось, вопрос, я без обиняков ответил, что тело свое никогда не покидал.

— Вы еще так молоды, спиритический опыт редко приходит к тем, кому еще нет тридцати, — отеческим тоном произнес заведующий Управлением культуры и улыбнулся, как бы прощая мне все: и молодость, и отсутствие интереса к учению спиритов, и то, что я не покидал своего тела, и отсутствие опыта в общении с духами. — Вам еще предстоит развиться, — продолжал он. — Вы, Паудль, откуда родом?

— Из Дьюпифьёрдюра.

— Красивое место.

— Да.

— Райский уголок этот Дьюпифьёрдюр, — кивнул он. — А как вам нравится быть журналистом в Рейкьявике?

— Я бы сказал, относительно неплохо, — неуверенно произнес я, повторяя свой ответ, когда он допытывался, как расходится «Светоч».

— У вас хорошее жалованье?

— Да, относительно.

— Нужно будет поговорить с Вальтоуром, чтобы он как следует платил вам. — Сцепив руки, заведующий Управлением культуры уставился в пространство. — Надо, чтобы молодые люди могли себе кое-что позволить: некоторые мелочи делают жизнь красивее и интереснее как для самих молодых людей, так и для, гм, их подруг. Надо, чтобы вам платили минимум двести пятьдесят крон в месяц, раз журнал теперь хорошо раскупается. Нельзя допустить, чтобы способные, одаренные молодые люди были из-за недостатка средств лишены тех радостей, которые дает юность. Молодые годы, гм, — они быстро пролетают и уже никогда не возвращаются.