Владимир Солоухин - Последняя ступень (Исповедь вашего современника)

А затоварится продукция? Так она и без того лежит месяцами затоваренной. Узнать бы где-нибудь, сколько продукции у нас затоваривается ежегодно…

Между прочим, если говорить совсем серьезно, то планирование у нас сейчас есть главный тормоз развития экономики. Я разговаривал со многими руководителями разных предприятий, и они рассказали мне, что такое план и откуда он берется. Ведь не с потолка же все-таки берутся цифры для десятков и сотен тысяч предприятий. Оказывается, план на будущий год — это результат прошлого года плюс напряжение. Да, да, даже термин такой есть — напряжение. Скажем, сделало предприятие в прошлом году чего-нибудь сто штук (тысячу, миллион), теперь берут эти сто штук и добавляют напряжение — 10 штук. Вот вам и новый план. Но ведь его надо выполнять, а то голову снимут. Значит, любой руководитель любого предприятия не заинтересован дать больше продукции в этом году, а то в будущем добавят еще. Он старается в этом году дать поменьше, чтобы поменьше был и план будущего года.

Но надо сказать, что государство не очень и боится недовыполнения планов. Труд подневольный, почти бесплатный, сколько-нибудь все равно будет сделано. Главное, как можно больше потребовать. Чем больше потребуешь, тем больше в конце концов сделают. Однако подневольный труд, все эти соревнования, вымпелы, премиальные, за которые надо все время дрожать и напрягаться, так осточертели рабочим (равно и сельскохозяйственным), что производительность труда оказывается нижайшей и все время падает.

— Но, Владимир Алексеевич, каждый имеет право учиться, и практически все стали грамотные. Сколько у нас студентов, техников, инженеров, педагогов, врачей…

— Лисенок, лупи! Удар Моххамеда-Али. С ринга уволакивают под руки обмякшего, ноги волочатся, голова болтается. В зале свист и аплодисменты.

— Что касается всеобщей начальной грамотности, то заслуга большевиков в этом сильно преувеличена. Это как план ГОЭЛРО, присвоенный ими, а фактически разработанный еще до революции. В каждом селе, где была церковь, была и школа. Многие из них оставались церковноприходскими, где учили читать, считать и писать да внушали первые понятия о добре и зле. Но было много уже и обыкновенных начальных школ, учреждавшихся земствами. Был принят закон о всеобщем начальном обучении, которое должно было осуществиться в России к 1924 году и, конечно, осуществилось бы, только без той пропагандистской шумихи, которая введение всеобщего начального обучения изображает как величайшее деяние и даже как подвиг.

Кроме того, из народного слоя, который лежал тогда ниже классического образования, то есть ниже городских гимназий, не идущих по глубине и основательности образования ни в какое сравнение с сегодняшними советскими школами, уже тянулись вверх многочисленные ростки, которые, проходя через гимназии, уверенно врастали в слой высокообразованной русской интеллигенции. Я родился в крестьянской семье, но моя старшая сестра уже училась в губернском городе, притом не в простой, а в образцовой гимназии. У любимого вами поэта Маяковского есть поэма „Облако в штанах“. Там Мария — любовь поэта. Оказывается, реально существовавшая женщина. Очаровательная, изящная красавица, культурная и воспитанная. Ее история где-то описана, я читал о ней в „Огоньке“. Так что же вы думаете? Дочь крестьянина из Воронежской губернии. Этот пример мне вспомнился потому, что он литературный и близко лежит. Но можно, наверное, копнув областные и городские архивы, установить, сколько крестьянских детей и сколько заводских рабочих уже училось в гимназиях к моменту исторического залпа „Авроры“.

Конечно, на уровне среднего, а тем более высшего образования, того охвата широких масс, как теперь, до революции не было. Но ведь тогда все делалось из интересов дела, а не из пропагандистской шумихи. Агрономов, инженеров, строителей мостов, кораблей, врачей и педагогов, любых других специалистов готовилось столько, сколько их требовалось, а не ради астрономических отчетных цифр, не ради количества людей с дипломами.

Но если это был агроном, то уж был агроном, ветеринар — так ветеринар, а не эти молоденькие девчонки, которые теперь во множестве, в виде дипломированных агрономов и зоотехников, составляют сводки, а по сути дела, бездельничают в колхозах, занимая должность по штатному расписанию и получая свои жалкие девяносто рублей в месяц.

Директор крупнейшего металлургического завода, у которого сорок девять тысяч рабочих и семь тысяч инженерно-технического состава, говорил мне, когда я был еще корреспондентом „Огонька“, что если бы ему разрешили, он вместо каждых десяти, а то и пятнадцати инженеров на своем заводе держал бы одного, но настоящего делового инженера. Платил бы ему вместо ста десяти рублей тысячу, даже две тысячи рублей в месяц, ну, так он и работал бы, с него можно было бы спросить. Но не разрешают директору завода, даже в интересах производства, распоряжаться инженерами таким образом. Научили их, надавали дипломов, так надо же их куда-нибудь девать. Вот и напичкали ими все производства, вот и прозябают они там, получая меньше рабочих, не пользуясь у рабочих никаким авторитетом и только путаясь у производства под ногами, фактически паразитируя в организме производства. Чем же занимаются они, спросите вы? А вот извольте. „Социологи опросили руководителей одного крупного станкостроительного завода, и выяснилось, что те ежемесячно проводят 56 совещаний по оперативным вопросам и пятнадцать по специальным“. Значит, более семидесяти совещаний в месяц. Да еще, наверное, преуменьшили руководители. Если вычесть выходные, получается по три совещания в день. Каждое совещание, пока соберутся, пока разойдутся, не меньше часа, а то и два. Вот и уходит время. Это я вычитал в „Крокодиле“ в статье „Имитация деятельности“. Октябрь 1975 года.

Это касается всех отраслей нашего хозяйства, это все полуфабрикаты, средний и серый уровень, ибо образование наше растеклось вширь, а не стремится в высоту и в глубину. Общество тоже ведь может быть тонкой и прочной выделки, а может быть штапельным, на уровне ширпотреба.

Я ничего не говорю, выходят и у нас хорошие инженеры в каждой области, и ученые, и профессора, странно было бы, если бы не выходили. Но чем тут хвастаться? Неужели не выходили бы они и в России, если бы она уцелела и прошла пятидесятилетний путь развития, если уж они выходили и тогда, причем лучше нынешних?

И вот что я вам скажу: настоящие, редкие специалисты получаются у нас не благодаря общественной системе, а вопреки ей. Система наша (хотя бы и в литературе, и в живописи, и в театре, равно как в науке и на производстве, стремится все свести к среднему уровню. Нивелировать, растворить в коллективе. И только вопреки ей некоторые талантливые и яркие личности вырываются из общего серого и среднего уровня.

Потом это ведь только сперва пошумели: давай, давай, все на рабфаки и в вузы. А теперь знаете какой лозунг, которым потчуют нашу сельскую молодежь: „Девушки, на фермы, юноши, на трактора!“ Равенство-то равенством, но кому легче поступить в хороший институт — сельскому пареньку или москвичу?

Да, чуть было не забыл о хваленом всеобщем образовании. Оно, конечно, всеобщее, но знаете ли вы, что в последние два-три года в каждой области Российской Федерации закрываются по двести школ.[60] Я был в Туле на открытии памятника Толстому, и там один обкомовский деятель произносил речь. Коснулся того, что Толстой открыл в Тульской губернии двадцать школ для крестьянских ребятишек. А местный писатель, который стоял сзади, мне и шепнул: „А в этом году в Тульской области сто школ закрыто“. Я подивился, а потом копнул в других областях. Оказывается, всюду одна и та же картина — катастрофически закрываются школы.

— Но почему?

— Некого учить, нет детей.

— Потому что люди уходят в города?

— Тогда в городах прибавлялись бы школы. Вообще нет детей.[61] Доруководились народом до очевидного вырождения народа. В этом году и у нас в селе закрылась школа, а существовала с 1880 года. Спрашиваю у бывшей учительницы Антонины Кузьминичны, почему закрыли?

— На четыре класса три ученика.

— А когда я учился с 1930 по 1934 год, сколько у нас было в четырех классах, не помните?

— Сто четырнадцать, — ответила мне Антонина Кузьминична — Сто четырнадцать, а теперь три. Вот вам и всеобщее образование.

И вообще надо сказать, что у страны сейчас тяжелеют окраины и легчает, истончается середина. Как думаете, что произойдет с большой льдиной, если ее середина истончится, а окраины утяжелятся? Я думаю, что ее разломает на части.[62]

— Ты имеешь в виду количество населения? — уже без игры, без кувальдяги, а с серьезным интересом спросил Кирилл.

— Да, и численность населения тоже. „Мы видим итог концентраций“. Принесла все-таки эта концентрация свои плоды. Считается, что нас, русских, по-прежнему много, а на самом деле никто не знает, сколько нас осталось в результате этих концентраций и перетасовок. Кроме того, у них у всех огромная деторождаемость — в Узбекистане, в Азербайджане, в Киргизии, в Грузии. Но это лишь половина дела. Окраины тяжелеют и наливаются соком, а середина истончается и скудеет не только количеством населения, но и морально, идейно, если хотите, исторической потенцией, историческим тонусом.