Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

— Ну, ладно, ладно уж, Жужика, — проговорил доктор, но не нашел слов, понятных девушке. Только сейчас, кажется, твердо знал, что надо сказать ей — в самом деле, раз уж беда случилась, зачем осложнять ее еще одной глупостью! Но новая догадка смешала прояснившиеся было мысли: каждый сам на свой страх и риск разбирается в жизни, толкует ее — и эта вот девушка, и молодой Маркович, и маленькая учительница. Или та же Ади. Всем им, как и сменяющим их поколениям, приходится начинать как бы сначала, словно так предназначено судьбой, ранить и ранить себе ноги обо все придорожные камни, которые он, старик, уже научился осторожно перешагивать; спотыкаться и падать носом в каждую яму, которую он, с его шестидесятивосьмилетним жизненным опытом, претворившимся уже в инстинкты и разум, непременно обойдет.

Но нет, начинают они вовсе не с того же самого, с чего начинали в свое время их отцы и деды… Желая зажечь свет, они и не подумают воспользоваться кремнем и трутом, а просто подойдут к выключателю и даже не удивятся всему тому, что готовым получили в руки. Телевизор, межпланетная ракета, пенициллин, изониазид — для них это все так же само собой разумеется, так же вливается в их общее представление об окружающем мире, как, скажем, акация или плакучая ива. Вот и для этой девушки кооператив, в котором она работает, нечто привычное и уже обыденное, как и туфли на шпильках, и тонкое кружевное белье, и она не знает даже (да и не очень интересуется, впрочем), что в ее годы собственная ее мать ходила в домотканой рубахе да босиком…

Девушка, всхлипывая, одевалась.

Старый доктор неторопливо мыл руки, глубоко уйдя в свои мысли. Он дважды возвращал к жизни эту девочку и теперь чувствовал себя ответственным за ее судьбу.

Но что он может сказать ей? Да и найдут ли они общий язык?

«В чем-то все-таки каждый начинает всегда с самого начала… и именно в самом главном: каждое поколение и каждый человек сам должен найти свое место в мире… в своем собственном мире. Да, да, это так… ибо ребенок без труда привыкает пользоваться электричеством или кремнем, но в том мире, к которому принадлежат все эти вещи, в обществе, их породившем, каждому поколению приходится самому — самому и с самого начала — искать свое место, а это одинаково трудно было пять тысяч лет назад и будет через пять тысяч лет… Да, вот так!.. Именно так…»

Кто-то нажал на дверную ручку. Старый доктор повернул ключ в замке и выглянул. Это была уборщица.

— Сейчас кончаем, — сказал он ей, ни на секунду не забывая, что набрел только что на очень важную мысль. Он опять запер дверь и захотел эту мысль продолжить. «Да, вот так… Именно так…» — твердил он про себя последние оставшиеся в памяти слова. Но, как часто случалось с ним последнее время, оборванная нить мысли была потеряна.

Сохранилось лишь смутное чувство, — как некий зачаток мысли, не более, — что он мог бы снабдить это милое создание великолепнейшими лекарствами, но не в силах передать ей чего-то иного, что для нее сейчас было бы важнее любых лекарств. А между тем сам он, при своем шестидесятивосьмилетнем жизненном опыте, обладает этим «чем-то» в избытке, но не может, не в силах передать его другим. Да и не так это просто, как, скажем, передать технологию фармацевтики, или технические чертежи кибернетических машин, или любые самые сложные достижения техники — механизмы, работающие с точностью до тысячной миллиметра.

А все же не следовало бы успокаиваться на этом. Нужно искать решение — только существует ли оно вообще, это решение?

«Надо будет сказать как-нибудь Йолике, — думал он, — что есть предмет, во сто крат важнее и труднее математики… и к тому же часто не поддающийся усваиванию, нуждающийся в переводе на понятный язык… и нужно уметь переводить ее, эту науку, причем для каждого поколения особо — хотя бы то, что переводимо. Вот Йоли и есть переводчица жизни… нет, не думаю, чтобы это приходило ей когда-либо в голову, но побуждения у нее хорошие… В этом смысле музыка, искусство, литература — и есть попытка дать перевод опыта жизни… но, конечно, еще вопрос, кто и что переводит…»

— Итак, подозрение на аппендицит, — сказал он с ударением, когда девушка оделась. — Нужно еще несколько деньков подождать. Только ни в коем случае не грызть себя, слышишь! Нет в том позора, что человек здоров. И ни о чем не думай, все будет хорошо.

Дома жена и Маришка с нетерпением ожидали старого доктора. Стол был уже накрыт к обеду. Доктор сделал вид, что не замечает вопросительных взглядов и только после супа бросил вскользь:

— Бедняжка испугана насмерть… девочка эта, Тёрёк… Ничего особенного… думаю, придется прооперировать по поводу аппендицита.

Основательно отдохнув после обеда, — теперь уж он будет всегда следить за тем, чтобы не переутомляться вконец, — старый доктор написал Лебовичу письмо на его пештский адрес. Путешествие пока нереально из-за объективных обстоятельств. Впрочем, не будь этих объективных обстоятельств, вопрос все равно решить было бы нелегко.

«Видишь ли, Бови, не сердись, — само выскочило из-под пера, — ты ведь тоже только там чувствуешь себя хорошо, я хотел сказать, сравнительно хорошо, где и капитал твой, и проценты с него у тебя под рукой. Вот и со мной точно так же. А что будет потом, когда мы вообще никак не будем себя чувствовать, об этом и заботиться нет нужды… и в Швеции точно так же перепахивают кладбища. А здесь — здесь, пожалуй, добрых две улицы можно заселить людьми, которых я своими руками вернул к жизни, они и сами-то почти все забыли об этом. Я мог бы сказать тебе так — и ты уж прости мне сей скромный поэтический пафос: у меня нет потомства, дарованного природой, ибо погибли мои сыновья, но я из мести, с помощью инъекционного шприца, в других людей влил собственную свою жизнь, и через тысячу лет у меня будет в тысячу раз больше потомков, чем у тех, кто погубил моих сыновей.

Игра слов, скажешь ты? Возможно, но когда человеку под семьдесят, очень и очень ободряющая игра, по крайней мере, для меня. К тому же, есть причины, — сегодня утром прибавилась еще одна — написать тебе это письмо. Что же касается твоих взглядов, как я понял их в общих чертах, то допускаю, что во многом ты прав. Хотя я сам этому