Арабская романтическая проза XIX—XX веков - Адиб Исхак

то, что новое, создаваемое Джебраном, отлично от его собственного творчества: в конечном счете и романтические, и реалистические тенденции, возникающие почти одновременно, вливают новую кровь в жилы арабской литературы, так или иначе приближают ее к жизни. Нуайме не называет Джебрана романтиком — может быть, на него повлияло несколько презрительное отношение Белинского к терминам «классицизм» и «романтизм», ставшим уже в его время «как-то пошлыми и смешными»[12]. Но, анализируя сборник «Бури», Нуайме подчеркивает в творчестве Джебрана те особенности мировоззрения и образного строя, которые характерны именно для писателей романтического направления. Да и сам Нуайме в начале статьи развивает типичную для романтика мысль о примате духовной жизни над материальной, искусства — над экономикой и политикой, то есть его эстетические теории к тому времени, очевидно, окончательно не сформировались. Это еще раз подтверждает зыбкость границы между романтизмом и реализмом. Примечательно, что многие арабские писатели реалистического направления, выдвинувшиеся в 20—30-е годы, называют романтиков сиро-американской школы в числе своих учителей.

Однако среди «учеников» были и продолжатели чисто романтических традиций. Такова, например, Марьям Зияде (1895—1941), писавшая под псевдонимом Мейй. Она также происходила из семьи ливанских эмигрантов: родилась в Назарете, училась в Бейруте, а потом вместе с отцом, известным журналистом, переехала в Каир, сотрудничала в египетской прессе.

Излюбленные жанры Мейй, как и у «сиро-американцев», — стихотворения в прозе и эссе. Ее нередко даже обвиняли в подражании им — столько было у них общих мотивов, сходных образов: то же возвышение «мира чувств» над «миром понятий» и неприятие повседневности, суетной и противоречивой; то же ощущение собственной отчужденности, неудовлетворенность и поиски всеобщей гармонии — «отчизны, ради которой стоит умереть — или жить». И снова — картины природы, вечной, всеобъемлющей, прекрасной.

Для Мейй природа не символ бунта, как для Джебрана; писательница скорее готова молиться ей, как молится Амин ар-Рейхани «богине долины», но главное в восприятии природы у Мейй — ощущение ее загадочности и непознаваемости. Загадка — природа, загадка — суть жизни и каждое живое существо. Поэтому и с природой нет полного единения, отчужденность от мира кажется еще более глубокой, чем у ее предшественников. Непознаваемость и вечность — между ними тесная связь, и символ этой связи — сфинкс, к которому обращает Мейй свои вопросы о загадках бытия, о начале и конце вселенной, но вопросы эти для нее так и остаются без ответа.

Усиление настроений отчужденности, потерянности, сближающее творчество Мейй уже с европейским XX веком, находит отражение и в ее поэтике. В ее описаниях лирическая задумчивость порой соединяется с одической величавостью — когда Мейй обращается к сфинксу, — а порой вытесняется нагромождением вычурных образов, нередко нарочито зашифрованных: ее «розы, превращающиеся в волшебные лучи», «кровь застывших грез», «фантастические призраки, вдыхающие сладостный аромат», — все это уже на грани декаданса.

Заключают сборник произведения тунисца Абу-ль-Касима аш-Шабби (1909—1934), романтика следующего поколения, когда романтическое течение охватило и арабскую поэзию, намного более консервативную, чем проза.

Аш-Шабби известен в первую очередь как поэт яркого лирического дарования. Судьба его, в известной степени повторившая судьбу аль-Манфалути, свидетельствует о глубине и необратимости изменений, которые постигли к тому времени арабскую литературу: он, юноша из благочестивой мусульманской семьи, получивший традиционное религиозное образование и не знающий ни одного европейского языка (с европейскими поэтами он знакомился только в переводах), становится вождем новаторского романтического направления в тунисской поэзии.

Прозаические произведения аш-Шабби, включенные в данный сборник, представляют читателю аш-Шабби-теоретика и аш-Шабби-художника. В эссе «Что надо понимать под поэзией и каковы ее истинные критерии» он противопоставляет традиционному требованию следовать классическим образцам принцип тесной связи поэзии с жизнью. В его восприятии вся жизнь, материальная и духовная, проникнута поэзией, а поэтическое творчество — выражение разнообразных живых впечатлений, возникающих в душе поэта. Более того, это «часть души поэта, аромат его чувств, кусок сердца самой жизни». Высокая поэзия уводит читателя из мира людского в мир «абсолютной красоты».

Развивая эту мысль, аш-Шабби как бы отрешается от социальных противоречий; слабее, чем у сиро-американцев, эти темы звучат и в его поэзии — в частности, тираноборческие мотивы носят у него абстрактный характер. Быть может, сказался здесь более замкнутый образ жизни, который вел аш-Шабби, его рано проявившаяся болезнь сердца, придавшая многим его стихам элегическую окраску.

Раздумывая о том, как рождается высшая, «божественная» поэзия, аш-Шабби в эссе «Пробуждение чувств и его влияние на человека и общество» выдвигает тезис о «духовном бодрствовании» истинного художника, возвышающем его «над уровнем обыденности». Этот тезис перекликается с размышлениями Нуайме, который в статье «Бури „Бурь“» говорит о состоянии духовного бодрствования как о стремлении за пределы бытия, порождающем бунт в душе поэта. Но аш-Шабби идет дальше, распространяя это идеалистическое представление на общественную жизнь: духовное пробуждение — причина подъема наций, причина революций. И если, по Нуайме, духовное бодрствование должно было привести Джебрана к одиночеству, ибо вокруг были лишь спящие души, то в представлении аш-Шабби поэт бодрствующего духа смыкается с революцией.

Два стихотворения в прозе аш-Шабби — «Кровавые страницы» и «Гимн боли» — отражают элегические настроения, свойственные его поэзии. Здесь появляется еще один типичный романтический мотив, знакомый русскому читателю по драме А. А. Блока «Роза и крест», — мотив «радости-страданья»; в этом мучительном сочетании аш-Шабби также видит источник вдохновения истинного поэта.

В арабской поэзии долгое время еще бушевали романтические страсти, а в прозе уже в конце второго десятилетия XX века провозглашаются реалистические принципы, и развитие ее продолжается именно в русле критического реализма.

Романтический период в истории арабской прозы был ярким и плодотворным. Именно романтикам выпало на долю полностью покончить с обветшалыми традициями, сблизить литературу с жизнью и, обновив привычные приемы классического стиля, сохранить богатство и красоту арабского литературного языка.

Произведения этих писателей не забыты: они изучаются в школах, в университетах, становятся предметом научных исследований и споров. Книги аль-Манфалути, ар-Рейхани, Джебрана, Нуайме и других до сих пор переиздаются массовыми тиражами (один лишь «Пророк» Джебрана выдержал более тридцати изданий). И эстетические принципы романтиков еще не окончательно отодвинулись в прошлое: реминисценции сентиментально-романтического стиля нередко встречаются в арабских романах, новеллах, кинофильмах и в наши дни По-прежнему близки арабским читателям и патриотические идеи романтиков, и внимание их к внутреннему миру любого человека, независимо от его классовой принадлежности. Поэтому не устаревают ни слезы аль-Манфалути, ни страсти Джебрана.

А. Долинина

АДИБ ИСХАК{1}

Из книги «ЖЕМЧУЖИНЫ»

РЕВОЛЮЦИЯ

Вот они — стойкие и упорные, в лохмотьях, с непокрытыми головами, ничем