Окрылённые временем - Артем Веселый

жадно уминали окаменелую колбасу, прихлебывали ледяное пивцо и гадали, какая сольется.

— Ходили-ходили, добра не выходили. Опять не миновать какому-нибудь товарищу в зубы заглядывать.

— Ножик вострый.

— Нашинску братву пораскидали всю.

— Край.

— Во все-то щели кобылка понабилась, а кобылка — народ невзыскательный — што в зубы, за то и спасибо!

— Вань, щека лопнет.

— Г-гы… — намял Ванька полон рот колбасы и глаза выкатил.

Грохнул Ванька комлястым кулаком по столу и промычал:

— Омманем… Не кручинься, елова голова, омманем…

— Главный козырь — на суденышко грохнуться.

— Первое дело.

— А в случай чего и блатных поискать можно.

— По хазам мазать?

— Почему не так? И по хазам можно, и несгорушку где сковырнем.

— Чепуха, — говорит Ванька, — нестоящее дело… Мы с тобой и в стопщиках пойдем первыми номерами.

— Не хитро, а прибыльно.

— Не пыльно, и мухи не кусают.

В гавани — динь-длянь: четыре склянки. Братки заторопились. За шапки, за мешки, хозяин счетами трях-щелк.

— Колбасы пять фунтов…

Мишка засмеялся, Ванька засмеялся.

— Не подщитывай, старик, все равно не заплатим.

Рассовывая по карманам куски недоеденного сыра — от колбасы и шкурок не осталось — Ванька примиряюще досказал:

— За нами не пропадет, заявляю официяльно.

У хозяина уши обвисли.

— Товарищи матросы, я, я…

Покатились, задребезжали счеты по полу… Мишка подшагнул к хозяину и надвинул ему плисовый картуз на нос.

— Старик, ты нам денег взаймы не дашь?.. А?

Черный рот хозяина захлебывался в хлипе, в бормоте.

Ванька вмиг сообразил всю выгодность дела. Ухватился за ввернутое в пол кольцо, понапружился, распахнул тяжелую западню подпола.

— Живо!

— Бей!

— Хри-хри-христос…

Старика пинком в брюхо в подпол. Западня захлопнулась.

— Есть налево!

— Фасонно.

Деловито обшарили полки, прилавок. Выгребли из конторки пачки деньжат. Сновали по лавке проворнее, чем по палубе в аврал.

— Стремь, Ванчо.

— Шмоняй.

Мишка кинулся в комнату, провонявшую лампадным маслом и дельфиньей поганью.

Ванька из лавки вон. У двери присел на тумбу и, равнодушно поглядывая по сторонам, задымил трубкой.

К лавке подошла покупательница, хохлатая старушка.

Ванька поперек.

— Торговли нет, приходи завтра.

— Сыночек, батюшка…

— Торговли нет, учет товаров!

— Мне керосинцу бутылочку..

— Уйди!.. — рассердился матрос и угарно матюкнулся.

Старуха подобрала юбки и, крестясь, отплевываясь, отвалила.

Мишка из лавки, на Мишке от уха до уха улыбка заревом, банка конфет под полой у Мишки.

— Не стремно?

— Ничуть.

— Пошли?

— Пошли, не ночевать тут.

— Клево дело!

Неподалеку на углу, подперев горбом забор, позевывал мордастый «пес»: в усах, в картузе казенном, и пушка до коленки.

Подкатились к нему. Из озорства заплели вежливый разговор:

— Землячок, скажи, будь добер, в каком квартале проживает крейсер нашинский? До зарезу надо…

— Ищем-ищем, с ног сбились.

Щурился «пес» на солнышко… Судорожным собачьим воем вздвоил позевку и прикрыл пасть рукавом.

— Не знаю, братки.

Угостили дядю конфетами, пощупали у него бляху на груди.

— Капусту разводишь?

— Да не здешний ли ты?

Польщенный таким вниманием, милицейский откачнулся от забора, чихнул, высморкался в клетчатый платок и окончательно проснулся. Даже усы начал подхорашивать.

— Мы дальни, ярославски. А зовут меня Фомой… Фома Денисыч Лукоянов. Моряков я страх уважаю. У меня родной дядя Кирсан, может, слышали, на «Варяге» плавал.

Ванька дружески хлопнул его по широкой лошадиной спине.

— И куфарка у тебя е?

— Есть небольшая, — виновато ухмыльнулся Фома, но сейчас же подтянул засаленный кобур и строго кашлянул.

А матросы бесом-бесом.

— Дурило, зачем же небольшая? Ты большую заведи, белую да мяхкую, со сдобом.

— На свадьбу гулять придем.

— Прощай.

— Прощевайте, братишки.

По берегу полный ход.

— По дурочке слилось.

— Ха-ха.

— Хо-хо.

Конфеты в карманы, банку об тумбу.

3

С утра бушевал штормяга. К вечеру штормяга погас.

Из дымной дали, играя мускулами гребней, лениво катили запоздалые волны и усталыми крыльями бились в мол. Зачарованный ветровыми просторами, на горе дремал город, в заплатках черепиц и садов похожий на бродягу Пройди-Свет…

В Ваньке сердце стукнуло. В Мишке сердце стукнуло, враз стукнули сердца.

— Вот он!.. Родной!

— Вира брашпиль!

Обрадовались, будто находке, кораблю своему. Кованый, стройный, затянутый в оснастку — сила, не корабль — игрушка, хоть в ухо вдень.

Топали по зыбким деревянным мосткам. Топали, уговаривались.

— Бухай, да не рюхай.

— Не бойсь, моря не сожгем.

— Расспросы-допросы. Как да што? Партейные ли вы коммунисты? Лей в одно: так и так, мол, оно хошь и не гармонисты, а все-таки парни с добром. Нефть и уголь и золотые горы завоевали, сочувствуем хозяйственной разрухе и так далее.

— Не подморозим, сверетеним.

— Бултыхай: «служим за робу».

— Для них не жалко последнее из штанов вытряхнуть…

Замусоренная бухта круто дышала перегаром угля, ржавым железом и сливками нефти.

Синий вечер. Кровью затекало закатное око. Качелилось море в темно-малиновых парусах.

У трапа волчок.

Шапка матросская, под шапкой хрящ, ряшка безусая, лох, прыщ, стручок зеленый.

— Вам куда, товарищи?

— Как куда? — упер Мишка руки в боки. — Имеешь ли данные нас допрашивать?

— То есть, я хотел.

— Козонок.

— ….. — и Ванька, шутя, попытался вырвать у парня винтовку.

Тот зашипел, как гусь перед собаками, вскинул винтовку наизготовку и чуть испуганно:

— Чего надо?

Братки в рев:

— Ах ты, лярва!

— Мосол!

— Моряк, смолено брюхо!.. Давно ли из лаптей вывалился?

— На! Коли! Бей!

И давай-давай гамить. От их ругани гляди-гляди мачты повалятся, трубы полопаются.

Завопил волчок:

— Вааааахтенный!.. Товарищ вааа…

Подлетел вахтенный начальник:

— Есть!

Вахнач такой же сморчок: из-под шапки чуть знать, клеш ему хоть под горлом застегивай, на шее свистулька, цепочка медная, кортик по пяткам бьет.

— Кто тут авралит? Ваши документы.

— Почему такое, бога мать…

— Штык в горло, имеет ли данные?

* * *

В это же время в боцманской каюте старик Федотыч мирно беседовал с выучениками машинной школы Закроевым и Игнатьевым.

Завернули они к нему на деловую минутку да и застряли: любили старика, ласковее кутенка было сердце в нем.

Бойкими гляделами по стенам, по цветным картинкам.

— Товарищ боцман, а это што за музыка?

Гонял Федотыч иголку, бельишко латал, — зуд в руках, без дела минутки не посидит, — гонял боцман иголку и укачивался в зыбке воспоминаний:

— Это, хлопцы, англейский город Кулькута, в расчудесной Индии помещается. Город ничего, великолепный, только жалко, сляпан на деревенскую колодку: домов больших мало.

Оба-два:

— И чего торчим тут? Сорваться бы поскорее в дальнее…

— Расскажите нам, Лука Федотыч, что-нибудь из своих впечатлений.

Обметан быльем, глаз старика легок:

— Впечатлениями заниматься нам было не время. Неделю две треплет-треплет тебя, бывало, в море: моги-и-и-ила… Бьет и качает тебя море, как ветер птицу. Ну ж, дорвешься до сухой пути — пляши нога, маши рука, г-гу-ляй! Мокни, сердечушко, мокни в