Станислав Виткевич - Наркотики. Единственный выход

Служанка Рузя (Русталка позвала ее странным голосом, таким, который «половым острием» пробивал внутренности Изидора, возбуждая его в то же время своей, как он сложно выражался, «аристократичной вульгарностью» — он вообще любил оперировать противоречиями) с удивлением прислушивалась к диалектическому поединку молодоженов и делала хотя и безобидные, но далеко идущие выводы.

Откуда-то издали слышалась стрельба — снова МЗФ-овцы пошли штурмом на арсеналы ДТ-еков. Ничего — ПЗП такое учреждение, которое абсолютно необходимо при любом режиме: ничто не сломит Пэ-Зэ-Пэпа. И не такие битвы бывали, а что осталось: государственность  к а к  т а к о в а я, доведенная до вершин, как необходимый аппарат для осуществления действий в условиях любого общественного строя (профсоюзы в смысле самоуправляющейся организации рабочих, разумеется, исключались), и форсированное интеллектуальное развитие всех функционеров, подбираемых после самых тщательных отсевов и процеживаний людей, — таковы были две директивные линии деятельности этого поистине демонического учреждения. Только на этой основе, в соответствии со своими умственными данными могли плодотворно работать в рамках этого безобразного новообразования герои нашего рассказа. В убежденности, что ПЗП является чем-то абсолютно непотопляемым, Изидор с аппетитом приступил к первому домашнему «обедику». Контраст между «променадными» мыслями и тем, что происходило в данный момент, был велик. Но если человек занимается философией, пусть даже по-дилетантски и без соответствующего профессионального руководства, он легко может перебросить шаткий мостик между «странными мыслями» и самой что ни на есть обыденной действительностью — шаткий-то он шаткий (что-то вроде тибетских мостов, от одной только мысли о которых у человека, имеющего легкое «vertige»[146], все кишки встают дыбом), и все же. «Ну и пусь, ну и пусь», — как говаривал один умный горец из Закопане.

Изидор хорошо знал, что за бред представляли из себя разговоры неучей и гиперлентяев (из тех, кого передергивает от одного только слова «серьезная книга») о том, что «философия есть нечто сухое и лишающее действительность красоты». Ему еще никогда не удавалось так глубоко прочувствовать ложность данного утверждения, как в эту минуту, когда жизнь его и ход его мыслей понеслись по единому руслу в совершенном, как ему казалось, согласии.

Чуть ли не с детства он полагал супружество самой большой опасностью своей жизни. Он ненавидел эту институцию, панически боялся ее и все-таки обязан был в нее попасть. Она была для него символом филистерства, «лежебокства», рабства, моральной грязи и ханжества: «l’échange des mauvais odeurs la nuit et des mauvais humeurs le jour»[147], как сказал некий, видимо, весьма недалекий француз. Будучи 17-летним мальчиком, Изя уже написал стихотворение, начинающееся словами:

Перестань, перестань же твердить без концаО тяжелых часах безнадежных усилий...

и заканчивающееся фразой:

Грусть твоих глаз — что узнику темница,Твое присутствие — как камень гробовой.

Середины он, к сожалению, не помнил. Стихотворение называлось «К будущей жене». И все же он  д о л ж е н  был жениться. Даже к самым стойким холостякам, когда им где-то около сорока, приходит та роковая минута, когда тоска (кстати, отвратительная в этой форме) по материнской опеке и страх перед одинокой старостью, в сочетании с эротической леностью и стремлением к филистерскому уюту, в результате выливаются в приступ супружеского безумия, кончающийся соединением с первой встречной свежей девочкой или обустройством некоего долговременного и только на привычке держащегося союза. Иногда это удается, если из супружества после некоторого количества лет возникает истинная духовная дружба, опирающаяся на существенную жизненную привязанность и заботу друг о друге на фоне обоюдно предоставляемой эротической свободы. Даже самый либеральный из мужчин будет считать свое право «ухлестывать» священным и откажет, исходя из ложных амбиций и чувства давно сдохшей мужской чести, в том же самом праве своей бедной жене. Другое дело, если есть дети. Но при наличии доброй воли можно утрясти и это. Для детей она — эта относительная «аморальность» поведения матери — даже лучше, чем постоянный конфликт и скандал в доме, отравляющий каждое мгновение и заставляющий ребенка превращаться в судью отношений между родителями. Это тот высший идеал, к которому можно стремиться в самых смелых мечтах о положительном устройстве супружества в его сегодняшней форме.

Остальное — миф. Все прочее — лишь хорошо замаскированная для удобства ложь или же сознательное посвящение себя вдвоем или кого-нибудь одного высшим целям: ребенку, обществу, науке, искусству, государству и черт знает чему там еще. Конечно, мужчине труднее решиться на отказ от амбиций самца, неизвестно почему оскорбленного тем, что его ближайшая подруга получает удовольствие с кем-то другим, в то время как он, ее благоверный властелин, не может доставить наслаждение ни ей, ни себе в ее обществе. Ситуация обостряется тем, что, как ни крути, самое простенькое «ухлестывание», которое не нанесло бы никакого ущерба любви мужчины, женщины переживают гораздо глубже и основательнее: наслаждение, полученное ею от другого лингама, приданного ему инструментария и связанной с ними души чужого амбала, ее изменяет больше в духовном отношении. Известны случаи, когда прикосновение чьей-нибудь побалуйки совершенно меняло мировоззрение данного лица, его пристрастия, качества ощущений — причем либо вверх, либо вниз — то есть совершенно безразлично — все зависит от «ментальности» этого самца. Суждения претерпевают молниеносное изменение: то, что было гениально, ибо было сделано первым доставившим удовольствие, становится полнейшей чепухой в результате вывода о том, что его «духовный» соперник лучше умеет лизать с правой стороны. «Вот так-то оно, господа мои хорошие», — как говаривал тот самый умный горец. Да, так, и незачем предъявлять претензии этим существам, без которых, однако, жизнь была бы чертовски скучной, — это их сущность, без этого они не были бы тем, что они есть, были бы неинтересны, невыносимы.

Иное утверждают гомосексуалисты, заводя какую-то свою «клозетную» дружбу, претендующую на свободу от пороков половой любви между мужчиной и женщиной. Но опять-таки этот «клозетный» элемент для нормального человека настолько отвратителен, что тень от него ложится и на все прочие духовные взлеты взаимных отношений педерастов. Оно конечно, если кто-то извращенец от рождения, то для него этих проблем не существует — позволяя себе все, можно и дойти до всего. А страшные монстры, не известные ни нам, ни другим, дремлют в таинственных пещерах наших душ, ожидая лишь подходящей минуты, чтобы проснуться и взять власть над мышцами и органами и начать командовать ими. Говорю: дополнительные монстры, взращенные в качестве побочных продуктов цивилизации, не говоря уж о здоровом прекрасном скоте, на теле которого они возникли подобно гадким наростам. Однако «ведь» и «так далее»...

Вот в этом переживании до глубины души половой стороны отношений и в неспособности к объективной мысли таится грозящая женщинам опасность такого решения проблемы супружества, о «котором говорилось выше». Но на определенном интеллектуальном и нравственном уровне (нравственном, повторю я для тех, кто видит нравственность в обязательном взаимном облапывании двух существ, испытывающих отвращение друг к другу) этим способом дело можно уладить без серьезных пертурбаций в области суждений и оценок.

Итак, «к делу», как говорили в старину. Томатный суп был приправлен убийственным ядом истинного супружеского счастья. Было так хорошо, что просто хотелось плакать, выть, как воет только пес на цепи — откуда? что такое? Внезапный черный блеск: «Да, я на цепи, и потому мне хорошо. Но долго так продолжаться не может». Изино добродушие было усилено тем, что «pod sup», как говорят русские, он выжрал «на опохмел» пару рюмок водки, а при этом, как всегда после таких переходов, сегодня (одного дня хватало) не курил. Завязался разговор.

Р у с т а л к а (С легкой иронией человека верующего, но скорее не католички, коей она была, а теософки. Теософы с особенным пренебрежением относятся ко всем продуктам интеллекта и делают упор на так называемую «интуицию» и «откровения», не отдавая себе отчета в том, что их фантазии всего лишь продукт несовершенного интеллекта): Ну и как твои сегодняшние раздумья? Создал ли ты действительно что-нибудь такое, о чем говорил вчера по пьянке «неточно», как ты изволил выразиться? Хотя для меня вчерашнее было «жуть как» слишком точным.

И з и д о р (Тут он, несмотря на всю любовь к ней и «доброту», внутренне напрягся, болезненно уязвленный иронической трактовкой самых заветных его переживаний и творений. В этот момент он подсознательно решил сделать Русталке какую-нибудь гадость. А сознательно — решил coute-que-coute[148] или wo czto by to ni stało уничтожить ее веру и обратить ее в какую-нибудь рационалистическую философию, все равно во что, в том случае, если нельзя будет реализовать свою собственную систему. Он говорил как бы из-под маски, вежливо и сладко, чувствуя в то же время, как от психической боли его внутренности падают все ниже и ниже. Русталка все это видела и внешне казалась довольной — не знала она, что такие мелкие, казалось бы, моментики на начальных стадиях дают в дальней перспективе колоссальные угловые отклонения, нередко могущие стоить чьей-нибудь жизни — а что поделаешь?): Сегодня у меня было не отжатое до конца откровение. (На русталкину улыбку он реагирует еще более крутым внутренним скручиванием.) Ошибаешься, если полагаешь, что это было чем-то в твоем роде. Никакие святыни мне не открылись, а было вот что: после размышлений над началом, просто над первой фразой трактата, я пережил редкую минуту непосредственного ощущения тайны Бытия. Редкую не столько у меня, сколько, как мне кажется, вообще у современных людей. Мы накопили такие запасы понятий, и каждая мысль так легко входит в уже готовые формулировки, что человеку с определенным уровнем образования и интеллекта стало трудно не только сказать что-либо новое в философии, но и пережить момент непосредственного чувствования этих вещей: только представится такая возможность, глядь — а все уже зафиксировано в готовых знаках. И тогда идет оперирование знаками без того, чтобы осознать всю глубину понятий, которые те знаки символизируют. Даже я, хоть я и не профессиональный философ и даже, как утверждает твой старый приятель Марцелий, оболваненный дешевыми байками греческой и схоластической философий, не имею законченного образования, — даже я и то уже ощущаю тот балласт понятий, который мешает мне свежо воспринимать эти вещи, как их наверняка воспринимали многие из греческих мудрецов или хотя бы Декарт с Лейбницем.