Ханс Фаллада - Маленький человек, что же дальше?

— Ну, конечно… А вы знаете, это блестящая идея. Это было бы выгодное помещение капитала. Но только…— Яхман тяжко вздыхает, перекладывает в одну руку два цветочных горшка и пакет с конфетами, а освободившейся берет Пиннеберга под локоть. — Но только ничего-то у нас не выйдет, юноша. Мои дела сейчас дрянь…

— Ну, так и нечего опустошать ради нас магазины! — возмущается Пиннеберг.

— Ах, не говорите ерунды! Не о деньгах речь. Денег у меня — вагон. Пока что. И все же мои дела сейчас дрянь. В другом разрезе. Ну да мы еще поговорим об этом. Я все расскажу вам, вам и вашей Овечке. А сейчас скажу только…— Он совсем близко наклоняется к Пиннебергу и шепчет: — Ваша мамаша — стерва.

— Я всегда это знал, — с невозмутимым спокойствием говорит Пиннеберг.

— Ах, вы все понимаете не так, — говорит Яхман и высвобождает руку. — Да, стерва, настоящая скотина, но при всем том — замечательная женщина… Нет, с цветочным магазином пока что не выгорит…

— Из-за того старикана со всклокоченной бородой? — высказывает предположение Пиннеберг.

— Что? Какой старикан?.. Ну что вы, Пиннеберг, — смеется Яхман, — это я вас разыгрывал. Неужели до вас еще не дошло?

— Э, нет, — отвечает Пиннеберг. — Так я вам и поверил!

— Ну ладно. После сами увидите. А в кино мы сегодня вечером пойдем. Впрочем, нет, сегодня вечером не выйдет, сегодня лучше поужинаем дома. Что у вас сегодня на ужин?

— Жареная картошка, — заявляет Пиннеберг. — И копченая селедка,

— А пить что будем?

— Чай. — отвечает Пиннеберг.

— С ромом?

— Жена в рот не берет спиртного!

— Правильно! Она кормит. Вот она — супружеская жизнь. Жена в рот не берет спиртного. Значит, я тоже в рот не беру спиртного. Эх вы, бедняга!

— Но я совсем не люблю ром к чаю.

— Вы просто внушили себе это потому, что женаты. Будь вы холостяком, еще как бы любили, все это знамения супружеской жизни. Ах, только не говорите мне, что я не был женат и ничего в этом не понимаю. Я все прекрасно понимаю. Когда я жил с какой-нибудь женщиной и у меня начинались такие знамения, как ром без чаю…

— Ром без чаю…— серьезно повторяет Пиннеберг. Но Яхман ничего не замечает:

— …Да, вот именно, — тогда я порывал с ней, порывал бесповоротно, как бы тяжело мне ни было… Так, стало быть, жареная картошка с кильками…

— С селедкой.

— Ага, селедка с чаем. Знаете что, Пиннеберг, я на минутку заскочу в магазин. Но уж это в последний раз, честное слово… И Яхман исчезает в гастрономическом магазине. Когда он появляется вновь, Пиннеберг весьма твердо говорит:

— А теперь вот что я вам скажу, господин Яхман…

— Да? — отзывается тот. — Между прочим, ничего с вами не случится, если вы возьмете у меня пакет.

— Давайте. Так вот, нашему Малышу всего-навсего три месяца; Он еще ничего не видит, ничего не слышит, ни во что не играет…

— К чему вы мне это рассказываете?

— К тому, что если вас вдруг осенит зайти в игрушечный магазин и купить моему сыну мишку или железную дорогу, то вы меня больше у дверей не застанете!

— Игрушечный магазин, — произносит Яхман мечтательно. — Мишка… Железная дорога… Послушать только, как выговаривает это папаша! А мы пройдем мимо игрушечного магазина?

На Пиннеберга нападает смех.

— Я бегу, господин Яхман, — говорит он.

— Вы и впрямь чудак человек, Пиннеберг, — со вздохом говорит Яхман. — Ведь я в некотором роде ваш отец.

Они поздоровались — Овечка и Яхман, — после чего Яхман из вежливости постоял минутку над постелькой Малыша и сказал:

— Слов нет, совершенно очаровательный ребенок.

— Весь в мать, — сказала Овечка.

— Весь в мать, — подтвердил Яхман.

Потом Яхман распаковался, и тут уж Овечка, при виде такого обилия вкусных вещей, из вежливости сказала:

— Ах, господин Яхман, это вы совершенно напрасно!

Потом они поели и попили (чай был, картошки с селедкой не было), после чего Яхман откинулся на спинку кресла и произнес благодушно:

— Ну, а теперь побалуемся сигарой.

На что Овечка необычайно энергично возразила:

— К сожалению, с баловством ничего не выйдет: курить в одной комнате с Малышом воспрещается.

— Вы это серьезно? — спросил Яхман.

— Совершенно серьезно, — ответила Овечка решительно, а когда Хольгер Яхман тяжело вздохнул, предложила: — Можете выйти на крышу и дымите себе на здоровье, муж всегда так делает. Я выставлю вам свечку.

— Идет, — согласился Яхман.

И вот они начали моцион по крыше кинозала, взад-вперед, взад-вперед, Пиннеберг с сигаретой, Яхман — с сигарой. Оба молчали. Свечка стояла на полу, и ее слабый свет не достигал даже запыленных стропил.

Взад-вперед, взад-вперед. Рядышком, молча.

И, так как сигарету выкурить скорее, чем сигару, Пиннеберг успел юркнуть к Овечке и пошушукаться насчет такого чрезвычайного происшествия.

— Что он сказал? — спросила Овечка.

— Ничего. Просто взял и пошел со мной.

— Вы с ним случайно встретились?

— Не знаю. Похоже, он меня поджидал. Но наверняка не знаю.

— Все это очень загадочно, — говорит Овечка. — Чего ему от нас надо?

— Понятия не имею. Началось с того, что ему взбрело в голову, будто какой-то седой старик гонится за ним.

— Что значит — гонится?

— Ну, вроде как из уголовной полиции, что ли. И с мамашей он разругался. Возможно, одно связано с другим.

— Так…— говорит Овечка. — И больше он ничего не сказал?

— Сказал. Завтра вечером он хочет сводить нас в кино.

— Завтра вечером? Он, что же, хочет остаться у нас? Но ведь он не может остаться у нас на ночь. Лишней кровати у нас нет, а диван для него слишком короток.

— Разумеется, он не может остаться у нас… Ну, а вдруг возьмет да останется?

— Через полчаса, — говорит Овечка решительно, — я буду кормить Малыша. И если ты ему до тех пор не скажешь, скажу я.

— Придется сказать, — со вздохом говорит Пиннеберг и выходит к молча прогуливающемуся по крыше гостю.

Немного спустя Яхман тщательно притоптал окурок, глубоко вздохнул и сказал:

— Порою я вовсе не прочь поразмышлять. Вообще-то я охотнее говорю, но иной раз так чудесно поразмышлять с полчасика.

— Вы разыгрываете меня! — протестует Пиннеберг.

— Нисколько, нисколько. Вот я сейчас раздумывал, каким я был в детстве…

— Ну и…? — говорит Пиннеберг.

— Не знаю, как вам сказать…— отвечает Яхман нерешительно. — Думаю, что теперь я совсем не тот, каким был прежде. — Он присвистнул. — Возможно, я с самого начала испортил себе всю музыку. Ведь, в сущности, я страшный воображала. Начинал-то я, видите ли, лакеем.

Пиннеберг молчит.

Яхман вздыхает.

— Ну да теперь уж бессмысленно говорить об этом. Тут вы совершенно правы. Вернемся к вашей супруге?

Они входят, и Яхман в самом радужном настроении с места в карьер начинает болтать всякую чушь.

— Так вот, фрау Пиннеберг, у вас самая фантастическая квартира на свете. Я немало повидал на своем веку, но чтобы было столько фантастики и вместе с тем уюта… И как только жилищный надзор разрешает такое! Уму непостижимо!

— Он и не разрешает, — замечает Пиннеберг. — Мы живем здесь без прописки.

— Без прописки?

— Ну да, ведь, в сущности, это не квартира, а складское помещение. И то, что мы тут проживаем, известно лишь нашему хозяину, который сдал нам склад. Формально мы прописаны у него внизу.

— Так…— раздумчиво произносит Яхман. — Стало быть, никто, даже полиция, не знает, что вы тут живете?

— Никто, — подтверждает Пиннеберг и бросает выразительный взгляд на Овечку.

— Это хорошо, — говорит Яхман. — Очень хорошо. — И обводит комнаты прямо-таки любовным взором.

— Господин Яхман, — говорит Овечка, принимая на себя роль херувима с мечом. — Я должна перепеленать и покормить на ночь ребенка…

— Хорошо, — повторяет Яхман. — Не смущайтесь моим присутствием. А после этого и нам лучше сразу отправиться на боковую. Я сегодня весь день в бегах, страшно устал. Я тем временем сооружу себе ложе на диване. Подушки и стулья есть…

Супруги переглядываются. Потом Пиннеберг поворачивается, подходит к окну и начинает барабанить пальцами по стеклу. Его плечи вздрагивают. Овечка говорит:

— Как только вам не стыдно, господин Яхман! Я сама приготовлю вам постель.

— Тем лучше, — говорит Яхман. — Тогда я смогу наблюдать кормление. Я уже давно мечтал увидеть нечто подобное.

С гневной решимостью Овечка берет сына с постели и принимается распеленывать его.

— Подойдите поближе, господин Яхман, — говорит она. — Рассмотрите все как следует.

Малыш начинает кричать.

— Видите? Это так называемые пеленки. Они отнюдь не благоухают.