Вирджиния Вулф - Годы

Мэгги взяла кочергу и ткнула ею в дрова. Искры полетели в дымоход сонмом золотых глазков.

— Это наводит меня… — начала Элинор.

Она сделала паузу.

— На что? — спросил Николай.

— …на воспоминания о детстве, — закончила она.

Она думала о Моррисе, о себе самой и о старой Пиппи. Но если бы она рассказала об этом, никто не понял бы, что она имеет в виду. Все молчали. Вдруг внизу на улице прозвучала чистая нота, как будто извлеченная из флейты.

— Что это? — спросила Мэгги. Она вздрогнула и, приподнявшись, посмотрела в окно.

— Горнисты, — сказал Ренни, останавливая ее рукой.

Горнисты протрубили опять, уже под окном. Затем — дальше по улице, потом еще дальше, на соседней улице. Почти сразу после этого загудели машины, зашуршали колеса, как будто уличное движение выпустили на свободу; возобновилась обычная лондонская вечерняя жизнь.

— Кончилось, — сказала Мэгги и откинулась на спинку кресла. Секунду она выглядела очень усталой, а затем придвинула к себе корзину и принялась штопать носок.

— Я рада, что я жива, — сказала Элинор. — Это плохо, Ренни? — Она хотела, чтобы он заговорил. Ей казалось, что он скрывает огромные запасы чувств, которые не может выразить. Он не ответил. Он сидел, опершись на локоть, курил сигару и смотрел на огонь.

— Я провел вечер в угольном погребе, в то время как другие люди стремились убить друг друга у меня над головой — вдруг сказал он, после чего протянул руку и взял газету.

— Ренни, Ренни, Ренни, — проговорил Николай, как будто увещевая непослушного ребенка. Ренни продолжил чтение газеты. Шорох колес и гудки автомобилей слились в непрерывный гул.

Ренни читал, Мэгги штопала, а в комнате висело молчание. Элинор наблюдала, как пламя в камине бежит вдоль потеков смолы, вспыхивает и опадает.

— О чем вы думаете, Элинор? — вмешался в ее мысли Николай. Он называет меня по имени, подумала она, это хорошо.

— О Новом Мире… — сказала она. — Как вы думаете, мы станем лучше?

— Да, да, — кивнул он.

Он говорил тихо, словно не хотел тревожить читавшего Ренни, Мэгги, которая штопала, и Сару, дремавшую полулежа в кресле. Николай и Элинор разговаривали между собой, точно были наедине.

— Однако… — начала она, — как же нам стать лучше… жить более… — она понизила голос, как будто боялась кого-то разбудить, — жить более естественно… правильно… Как?

— Это лишь вопрос… — Николай сделал паузу и придвинулся к ней поближе. — Вопрос просвещения. Душа… — Он опять замолчал.

— Что душа?

— Душа, всё бытие, — он сложил ладони точно вокруг шара, — стремится к расширению, к новизне, к созданию новых сочетаний…

— Так, так, — сказала Элинор, подтверждая, что он нашел верные слова.

— Тогда как сейчас, — он подобрал под себя ноги, став похожим на старушку, которая испугалась мыши, — мы живем вот так — скрученные в тутой маленький узелок…

— Да, узелок, узелок, верно, — кивнула Элинор.

— Каждый заключен в свою тесную ячейку; у каждого свой крест или свои священные книги, у каждого свой очаг, своя жена…

— Штопающая носки, — вставила Мэгги.

Элинор вздрогнула. Ей показалось, что она заглядывала в будущее, а их разговор подслушали. Уединение исчезло.

Ренни бросил газету.

— Полный бред! — сказал он.

Элинор не знала точно, относилось это к газете или к тому, о чем они говорили. Однако доверительная беседа была уже невозможна.

— Зачем вы тогда их покупаете? — спросила она, указав на газеты.

— Чтобы разжигать камин, — сказал Ренни.

Мэгги засмеялась и бросила носок в корзину.

— Ну вот! — сказала она. — Готово.

И опять все стали сидеть, молча глядя на огонь. Элинор хотелось бы продолжить беседу с этим человеком, которого она называла «Николай». Когда, хотела она спросить его, когда придет этот Новый Мир? Когда мы станем свободными? Когда будем жить интересно, полноценно, а не как калеки в пещере? Он словно что-то освободил в ней; она чувствовала в себе не только начало нового времени, но и новые силы, нечто незнакомое ей самой. Она смотрела, как поднимается и опускается его сигарета. Затем Мэгги опять взяла кочергу и ударила полено, и ворох красноглазых искр метнулся в дымоход. Мы будем свободны, будем свободны, думала Элинор.

— А о чем ты думала все это время? — спросил Николай, кладя руку на колено Сары. — Или ты спала?

— Я слышала, о чем вы говорили, — ответила она.

— И о чем же мы говорили?

— О душе, летящей вверх, как искры в дымоход, — сказала Сара. Искры летели в дымоход.

— Досадный промах, — сказал Николай.

— Просто люди всегда говорят одно и то же. — Сара засмеялась и села прямо. — Вот Мэгги — она не говорит ничего. А Ренни говорит: «Полный бред!» Элинор говорит: «Именно об этом я думала»… А Николай, Николай… — она похлопала его по колену, — которому место в тюрьме, он говорит: «Ах, дорогие друзья, давайте усовершенствуем наши души!»

— Место в тюрьме? — переспросила Элинор, взглянув на Николая.

— Потому что он испытывает склонность… — Сара сделала паузу, — не к тому полу, видишь ли, — легко сказала она, взмахнув рукой — точно как ее мать.

По коже Элинор пробежала дрожь отвращения, как будто по ней провели лезвием ножа. Однако затем она отметила, что живая плоть не затронута. Дрожь прошла. А под ней было — что? Она посмотрела на Николая. Он наблюдал за ней.

— Это, — проговорил он после некоторого колебания, — вызывает у вас неприязнь ко мне, Элинор?

— Нисколько! Нисколько! — искренне воскликнула она. Весь вечер она испытывала к нему то одни чувства, то другие, но теперь все они сложились в одно отношение — симпатию. — Нисколько, — повторила она. Он слегка кивнул ей. Она в ответ ему — тоже. Однако часы на каминной полке начали бить. Ренни зевал. Было поздно. Элинор встала, подошла к окну, раздвинула занавески и выглянула. Окна во всех домах были по-прежнему зашторены. Холодная зимняя ночь была почти непроглядна. Элинор словно смотрела во впадину темно-синего камня. Здесь и там синий мрак пронзали звезды. Она ощущала беспредельность и покой — как будто что-то рассеялось…

— Поймать вам экипаж? — перебил ее мысли Ренни.

— Нет, я пройдусь, — сказала она, оборачиваясь. — Я люблю ходить по Лондону.

— Мы с вами, — сказал Николай. — Идем, Сара.

Сара все так же полулежала в кресле, качая ногой вверх-вниз.

— Но я не хочу уходить, — возразила она, махнув на него рукой. — Я хочу остаться, хочу говорить, хочу петь — хвалебный гимн, благодарственную песнь…

— Вот твоя шляпка, вот сумочка, — сказал Николай, вручая ей вещи. — Идемте. — Он взял ее за плечо и вывел из комнаты. — Пошли.

Элинор подошла к Мэгги попрощаться.

— Я тоже хотела бы остаться, — сказала она. — Мне о стольком хочется поговорить…

— Но я хочу спать, я хочу лечь! — возмутился Ренни. Он стоял, подняв руки над головой, и зевал.

Мэгги встала.

— Ляжешь, ляжешь, — засмеялась она.

— Не стоит, не спускайтесь, — запротестовала Элинор, когда он открыл перед ней дверь. Но он настоял. Он очень груб и в то же время очень вежлив, подумала она, спускаясь за ним по лестнице. В нем много разных чувств, и все страстные, все перемешаны, думала она… Но они уже дошли до передней. Там стояли Николай и Сара.

— Немедленно прекрати смеяться надо мной, Сара, — говорил Николай, надевая пальто.

— А ты прекрати читать мне лекции, — парировала Сара, открывая дверь на улицу.

Ренни улыбнулся Элинор, когда те на секунду остановились у детской коляски.

— Набираются опыта! — сказал он.

— Спокойной ночи, — попрощалась Элинор, с улыбкой пожимая ему руку. Вот за этого мужчину, выйдя на морозный воздух, сказала она себе с внезапной убежденностью, я хотела бы выйти замуж. Она обнаружила в себе ощущение, которого никогда еще не испытывала. Но он на двадцать лет моложе меня и женат на моей двоюродной сестре. На мгновение она возненавидела убегающее время и обстоятельства жизни, которые оттолкнули ее «от всего этого». Она представила себе сцену: Мэгги и Ренни сидят у камина. Счастливый брак, подумала она, — вот что я ощущала все время. Счастливый брак. Она подняла голову и пошла по темной улочке за Николаем и Сарой. Широкая полоса света, похожая на крыло ветряной мельницы, медленно ползла по небу. Она как будто вбирала в себя мысли Элинор и выражала их широко и просто, точно какой-то чужой голос произносил их на другом языке. Затем луч остановился и ощупал подозрительное место на небе.

Налет! — вспомнила Элинор. Я же забыла про налет!

Николай и Сара дошли до перекрестка и остановились.

— Я забыла про налет! — сказала Элинор, подойдя к ним. Это удивило ее, но так и было на самом деле.

Они стояли на Виктория-стрит. Улица уходила вдаль, изгибаясь; она выглядела шире и темнее, чем обычно. По тротуарам спешили маленькие фигурки; они появлялись на мгновение под фонарем, а затем опять исчезали. Улица была почти пуста.