Джордж Мур - Эстер Уотерс

— Я понимаю, тебе трудно пришлось, Эстер. Расскажи мне про твою жизнь. Что ты делала после того, как покинула Вудвью? — И, не удержавшись, он неосторожно добавил: — У тебя был за это время кто-нибудь?

Вопрос задел ее за живое, и она сказала:

— Это тебя не касается, как я жила и был у меня кто или нет.

Оба замолчали. Потом Уильям заговорил о Барфилдах, и Эстер волей-неволей пришлось выслушать, как протекала жизнь в Вудвью последние восемь лет.

С Вудвью начались все ее беды, все мученья. Она попала туда в ту пору, когда жизненные соки остро забродили в ее юном теле, и Вудвью остался в памяти как самый яркий кусок ее жизни. Перед глазами Эстер возник обширный, добротно построенный усадебный дом, парк, луга, ферма в долине, длинная аллея вязов… Она снова увидела лошадей — стройных, под серыми попонами; круглые черные глаза внимательно поглядывали в прорези капоров; странные маленькие фигурки жокеев верхом… Вот они, один за другим — шесть, семь, восемь проезжают, как всегда, мимо окон кухни и скрываются под сводом вечнозеленых деревьев за воротами. Ей вспомнилось, как ликовали все, когда Серебряное Копыто вышел победителем на скачках в Гудвуде, вспомнился бал в Шорхемском Городском саду. Вудвью занимал слишком большое место в ее жизни, чтобы его можно было забыть; его холмы, люди, среди которых она там жила, врезались ей в память навсегда. Внезапно какая-то нотка, прозвучавшая в голосе Уильяма, заставила ее очнуться от грез, и она услышала, что он продолжает свой рассказ:

— Бедняга хозяин, это его доконало, он так и не оправился потом. Я позабыл тебе сказать, что скакал-то Рыжий и делал, что мог. Старт он упустил, пытался зажать лошадь в коробку, но ничего не получилось, у лошади, как на грех, резвости было хоть отбавляй, и не мог же он, черт побери, сидеть и зажимать ее, когда она его тащила и когда бинокль сэра Томаса — это главный судья — держал его под прицелом. Его, черт побери, больше не допустили бы ни до одних скачек, а на это уж он, понятное дело, пойти не мог даже ради спасения своего отца. Лошадь легко пришла к финишу первой, и на Кембриджширских ее так гандикапировали, что дали ей нести восемь стоунов. Это разбило хозяину сердце. Ему пришлось продать всю свою конюшню, и вскоре после этого он скончался. Чахотка свела его в могилу. Говорят, это у них в роду, они все рано умирают от чахотки. Мисс Мэри…

— Да, да, расскажи мне про нее! — воскликнула Эстер, которую все время не покидала мысль о миссис Барфилд и мисс Мэри. — Скажи мне, с мисс Мэри-то все благополучно?

— Да нет, не совсем. Она не может больше жить в Англии. На зиму ей приходится уезжать. В Алжир как будто.

Раздался скрип тормозов, вагон затрясло, и они выехали из туннеля на Блэкфрайерс.

— Мы как раз успеем поймать четырехчасовой на Пэкхем, — сказала Эстер.

Они побежали вверх по крутой лестнице, и Уильям прыгал через ступеньки так быстро, что Эстер вынуждена была крикнуть:

— Постой, Уильям, бог с ним, с поездом, не могу я бегать как угорелая.

Они едва успели взять билеты до Ладгейт-хилл. В вагоне они снова оказались одни, и Уильям предложил поднять окна, чтобы спокойнее поговорить. Ему хотелось рассказать Эстер о том, как неудача, словно рок, преследует некоторых лошадей, а ей хотелось узнать о судьбе миссис Барфилд.

— Ты прямо-таки души в ней не чаешь, что такое особенное сделала она для тебя?

— Все на свете… После того как ты уехал, она была очень добра ко мне.

— Рад это слышать, — сказал Уильям.

— Значит, они живут в Вудвью только летом, а на зиму уезжают в чужие края?

— Да, только летом. Да и больше половины угодий продано. Но у миссис Барфилд, у Ангелочка, — ты помнишь, ее у нас все называли Ангелочком, — у нее есть свой доход, примерно пятьсот фунтов в год, и это помогает им сводить концы с концами, но живут они, понятно, скромно. Не могут даже держать выезд, а в конце октября уезжают и возвращаются только в начале мая. Вудвью теперь совсем не тот, что прежде. Ты помнишь, они начали строить новые конюшни, когда Серебряное Копыто выиграл подряд два Кубка? Ну вот, эти конюшни так и стоят по сей день: стены и стропила.

— Скачки эти, видать, никому не приносят счастья. Не мое, конечно, дело, но только, будь я на твоем месте, бросила бы все это и взялась бы за какую-нибудь честную работу.

— А для меня скаковая лошадь всегда была самым верным другом. Если бы не скачки, что бы я сейчас имел?

— Так, значит, все слуги ушли из Вудвью? Интересно, кто где теперь?

— Ты помнишь мою мать, повариху? Она умерла два года назад.

— Миссис Лэтч умерла! Вот горе-то!

— Она была уже в преклонном возрасте. А дворецкого Джона Рэндела ты помнишь? Он работает где-то на Кэмберленд-плейс, неподалеку от Марбл-Арч. Заглядывает иногда ко мне выпить стаканчик пива. Сара Тэккер тоже устроилась где-то в городе. А вот про Маргарет Гейл ничего что-то не слышно.

— Я встретила ее как-то раз на Стрэнде. Я в тот день ничего не ела, и со мной чуть обморок не приключился. Так она повела меня в закусочную и накормила сосисками.

Поезд начал замедлять ход, и Уильям сказал:

— Вот и Пэкхем.

Они показали свои билеты и вышли на маленькую кривую улочку, застроенную невысокими домами и лавчонками; здесь трамваи, позванивая, прокладывали себе путь уже не в такой гуще человеческой, к какой привыкли на своих улицах лондонцы.

— Вот сюда, — сказала Эстер. — Надо идти в сторону Рэя.

— Значит, Джекки живет в Рэе?

— Неподалеку от Рэя. Ист-Далвич. Знаешь?

— Нет, сроду там не бывал.

— Миссис Льюис, — женщина, которой я отдала его на воспитание, — живет в Ист-Далвиче, это не так далеко отсюда. Я всегда схожу здесь. Думаю, ты не прочь прогуляться пешком с четверть часика?

— С тобой — сколько пожелаешь, — галантно ответил Уильям и пошел следом за Эстер, лавируя между прохожими.

Вскоре они уже были в районе Рэя, который открылся их взорам, словно большой парк, возникший на краю города и уходящий вдаль к сельским просторам. Район Пэкхсма заканчивался небольшим искусственным водоемом, красиво обсаженным деревьями; мальчишки пускали здесь игрушечные кораблики, и в воде резвился чей-то пудель. Две старые дамы в черном вышли из садика, густо заросшего штокрозами, и, пройдя несколько шагов, уселись на скамеечку полюбоваться осенним пейзажем. Уильям и Эстер шли все дальше и дальше, а Рэю, казалось, не будет конца.

Они спустились в широкую ложбину, где стоял неумолчный стрекот последних сверчков; здесь все ласкало глаз: стройные деревья, японский павильон, изысканно вознесенный на вершину небольшого кургана, и волнистая цепь холмов на горизонте с их виллами и зелеными террасами, спускающимися к подножью. Они взобрались по крутой тропинке на холм и увидели поля и риги — живописную окраину Рэя. Уильям заговорил о скачках в Честере:

— Не такой уж это большой ипподром. Захудалая дыра. И, между прочим, не каждая лошадь может там бежать.

Свернув направо и оставив Рэй позади, они пошли в гору по весьма неказистой, унылой и длинной улице, застроенной маленькими, словно игрушечными домиками, с маленькими, какими-то неживыми с виду палисадниками. Потом они снова долго поднимались на холм, на вершине которого был пустырь с редкими деревьями. Маленький мальчик бросился им навстречу, спотыкаясь о кучи шлака, о разбросанные повсюду жестянки из-под консервов. Что-то подсказало Уильяму, что это его сын.

— Этот ребенок свернет себе шею, черт побери, если не поостережется, — задумчиво пробормотал он.

А у Эстер вся горечь поднялась со дна души, и чтобы утвердить свое полное и нераздельное обладание ребенком, она молча прижала Джекки к груди, ни словом не объясняя присутствия Уильяма, словно его здесь и не было, и тут же нарочно принялась расспрашивать сына о таких предметах, о которых Уильям не мог иметь никакого представления.

Уильям с нежностью глядел на сына, ожидая, чтобы Эстер их познакомила. А мать и сын были так счастливы, были так поглощены друг другом, что совсем забыли об элегантном господине, стоявшем рядом. Но вот Джекки внезапно взглянул на незнакомого мужчину, и Эстер вдруг почувствовала легкий укол совести.

— Джекки, — сказала она, — этот господин приехал, чтобы познакомиться с тобой. Знаешь, кто он?

— Нет, не знаю.

Эстер совсем не хотелось, чтобы в Джекки пробудилась любовь к отцу, и все же в эту минуту ей стало жаль Уильяма.

— Я твой папа, — сказал Уильям.

— Нет, вы не папа. У меня нет папы.

— Почему ты так думаешь, Джекки?

— Мама сказала, что мой папа умер, когда я еще не родился.

— Мама могла ошибиться.

— Если бы мой папа не умер, когда я еще не родился, он бы уже давно приехал повидаться с нами. Пойдем, мама, пойдем чай пить. Миссис Льюис жарит лепешки; они у нее совсем сгорят, если мы будем тут стоять и разговаривать.