Джон Пассос - Манхэттен

Он вошел в магазин.

– Что это за розы?

– «Золото Офира», сэр.

– Мне нужно сейчас же послать две дюжины в «Бревурт-отель». Мисс Элайн… то есть мистеру и миссис Джеймс Херф. Я напишу карточку.

Он сел за конторку и взял перо. «Благоухание роз, благоухание темного пламени ее волос… Ради Бога, не болтай вздора…»

«Дорогая Элайн!

Надеюсь, что вы разрешите старому другу навестить вас и вашего мужа на этой неделе. Помните, что я искренне желаю (вы меня слишком хорошо знаете, чтобы принять эти слова за пустую вежливость) служить и вам и ему всем, что в моих силах и что может способствовать вашему счастью. Простите меня за то, что я подписываюсь в качестве вашего раба и поклонника.

Письмо заняло целых три карточки с маркой цветочного магазина. Он перечел их с начала до конца, надув губы, заботливо подправляя букву «t» и ставя точки над «i». Потом вынул из заднего кармана пачку кредиток, расплатился и вышел на улицу. Было уже совсем темно, около семи часов. Все еще колеблясь, он стоял на углу и смотрел на проезжавшие такси – желтые, красные, зеленые, оранжевые.

Тупоносый транспорт медленно вползает под дождем в Нэрроуз. Старший сержант О'Киф и рядовой Дэтч Робертсон стоят на подветренной стороне палубы и смотрят на длинный ряд судов, стоящих в карантине, и на низкий берег, застроенный верфями.

– Смотри-ка, на некоторых еще осталась боевая окраска… Это фонды морского ведомства. Они не стоят пороха, чтобы взорвать их.

– Будь они прокляты! – мрачно говорит Джо О'Киф. – Да, приветливо принимает нас Нью-Йорк…

– Мне наплевать, сержант, – что дождь, что вёдро.

Они проходят вплотную мимо стоящих на якоре пароходов, кренящихся то в одну, то в другую сторону, длинных с низкими трубами, широких с высокими трубами, краснух от ржавчины, раскрашенных защитными серо-голубыми полосами и пятнами. Человек в моторной лодке машет руками. Люди в хаки, столпившиеся на серой, залитой дождем палубе парохода, начинают петь:

Пехота, пехота,С грязью за ушами…

В жемчужном тумане, за низкими строениями Говернор-Айленда маячат высокие пилоны, провода, воздушное кружево Бруклинского моста. Робертсон вытаскивает из кармана сверток и бросает его за борт.

– Что это такое?

– Мазь против насекомых… Мне она больше не нужна.

– Почему это?

– Буду жить в чистоте, найду работу и, пожалуй, женюсь.

– Неплохо придумано! Мне тоже надоело жить бобылем.

– Должно быть, на этих старых калошах люди здорово набивают карманы.

– Да, вот тут-то и наживают деньги.

– Будьте уверены, так оно и есть.

На палубе продолжают петь.

– Мы поднимаемся по Ист-ривер, сержант. Где эти дьяволы намерены высадить нас?

– Я прямо готов вплавь добраться до берега. И подумать только, сколько народу наживалось тут за наш счет… Десять долларов в день платили тут за работу в порту!

– Ничего, сержант, мы тоже кое-чему научились…

– Научились…

Après la guerre finie[175]Обратно в Штаты едем…

– Держу пари, что шкипер нахлестался и принял Бруклин за Хобокен.

– Смотрите-ка – Уолл-стрит!

Они проходят под Бруклинским мостом. Над их головой жужжат и ноют трамваи, на мокрых рельсах вспыхивают фиолетовые искры. Позади них, за баржами, буксирами, паромами, высокие серые здания, в белых полосах пара и тумана, громоздятся в пухлые облака.

Пока ели суп, никто не разговаривал. Миссис Меривейл, в черном, сидела во главе овального стола, глядя в окно. Столб белого дыма клубился на солнце над паровозным парком, напоминая ей о муже и о том дне, когда, много лет тому назад, они пришли сюда смотреть квартиру в еще недостроенном доме, пахнувшем штукатуркой и краской. После супа она поднялась и сказала:

– Итак, Джимми, ты вернешься к журналистике?

– Вероятно.

– А Джеймс получил сразу три предложения. По-моему, это замечательно.

– А я думаю, что лучше всего будет работать с майором, – сказал Джеймс Меривейл, обращаясь к Эллен, сидевшей рядом с ним. – Вы знаете майора Гудьира, кузина Елена?

– Гудьира из Буффало? Он заведует иностранным отделом банковского треста.

– Он говорит, что очень скоро выдвинет меня. На фронте мы с ним были друзьями.

– Это будет чудесно, – проговорила Мэзи воркующим голосом. – Правда, Джимми? – Она сидела напротив него, стройная, розовая, в черном платье.

– Он зовет меня поехать в Пайпинг-Рок.

– Это что такое?

– Неужели ты не знаешь, Джимми? Кузина Елена наверняка пила там чай десятки раз.

– Знаешь, Джимпс, – проговорила Эллен, не поднимая глаз, – туда каждое воскресенье ездил отец Стэна Эмери.

– О, вы знали этого несчастного молодого человека? Ужасная история! – сказала миссис Меривейл. – Столько ужаса было в эти годы… А я уже совсем про него забыла.

– Да, я его знала, – сказала Эллен.

Подали жаркое с зеленью и молодой картошкой.

– По-моему, это ужасно нехорошо, – сказала миссис Меривейл, раздав жаркое, – что никто из вас не хочет рассказать нам о фронте… Ведь, должно быть, вы пережили много интересного. Джимми, отчего бы вам не написать об этом книгу?

– Я написал несколько статей.

– Когда же они выйдут в свет?

– Никто не хочет печатать их… Я со многими людьми радикально расхожусь во взглядах…

– Миссис Меривейл, я сто лет не ела такой замечательной молодой картошки.

– Да, картошка вкусная… Я умею варить ее.

– Да, то была великая война, – сказал Меривейл. – Где ты был в день перемирия, Джимми?

– В Иерусалиме с Красным Крестом. Нелепо, правда?

– А я в Париже.

– И я тоже, – сказала Эллен.

– Значит, вы тоже были за океаном, Елена?… Я когда-нибудь все равно буду называть вас просто Еленой, так что уж разрешите начать теперь… Вот замечательно! Вы там познакомились с Джимми?

– О нет, мы старые друзья… Но мы и там часто сталкивались. Мы работали в одном и том же отделе Красного Креста – в отделе печати.

– Настоящий военный роман, – пропела миссис Меривейл. – Как это интересно!

– Так вот, друзья, дело обстоит так! – орал Джо О'Киф; пот градом катился по его красному лицу. – Будем добиваться военной премии или нет?… Мы дрались за них, мы поколотили немцев – так или не так? А теперь, когда мы вернулись, нам преподносят кукиш. Работы нет, наши девушки повыходили тем временем замуж за других парней… Когда же мы требуем честного, справедливого, законного вознаграждения, с нами обращаются как с бандой бродяг и бездельников… Можем мы это потерпеть?… Нет!.. Можем мы потерпеть, чтобы шайка политиканов обращалась с нами так, словно мы пришли с черного хода просить у них милостыню?… Я вас спрашиваю…

Затопали ноги.

– Нет! К черту! Долой! – заорала толпа.

– А я добавлю: к черту политиканов! Мы начнем кампанию во всей стране… Мы обратимся к великому, славному, великодушному американскому народу, за который мы сражались, проливали кровь, жертвовали жизнью.

Длинный зал арсенала загремел аплодисментами. Калеки в первом ряду стучали по полу своими костылями.

– Джо – молодчина, – сказал безрукий одноглазому соседу с искусственной ногой.

– Это верно, Бэдди.

Когда собравшиеся стали выходить, предлагая друг другу папиросы, в дверях появился человек. Он закричал:

– Заседание комитета! Заседание комитета!

Четверо уселись вокруг стола в комнате, которую им уступил начальник арсенала.

– Давайте закурим, товарищи. – Джо подошел к конторке начальника и достал из нее четыре сигары. – Он не заметит.

– В сущности, это невинное жульничество, – произнес Сид Гарнетт, вытягивая длинные ноги.

– А горяченькой ты там случайно не нашел, Джо? – спросил Билл Дуган.

– Нет. Да я и не пью теперь.

– Я знаю место, где можно достать настоящее довоенное виски по шесть долларов за кварту, – вставил Сегал.

– А где достать шесть долларов?

– Слушайте, товарищи, – сказал Джо, садясь на край стола, – займемся делом. Мы должны во что бы то ни стало создать денежный фонд. Согласны вы с этим?

– Все согласны, конечно, – сказал Дуган.

– Я знаю многих буржуев, которые тоже находят, что с нами поступили по-свински… Мы назовемся «Бруклинским агитационным комитетом по проведению военной премии»… Бесполезно делать что-либо, не подготовившись… Так как же, ребята, со мной вы или против меня?

– Конечно, с тобой, Джо. Поговори с ними, а мы назначим срок.

– Хорошо, пусть тогда Дуган будет председателем – он с виду получше других.

Дуган вышел, весь красный, и начал, заикаясь, говорить что-то невнятное.

– Ах ты красавец! – взвизгнул Гарнетт.

– …И я думаю, что мне лучше быть казначеем, потому что у меня есть опыт в этом деле.

– Потому что ты жуликоватее других, – тихо проговорил Сегал.

Джо выдвинул нижнюю челюсть:

– Слушай, Сегал, ты с нами или против нас? Лучше скажи откровенно, если ты не наш.