Хасидские рассказы - Ицхок-Лейбуш Перец

ними грозит гибелью». Лежит Баше-Гитель в буде, ни жива, ни мертва, и мотает головой: знает, мол… И действительно, она знала об этом из нравоучительных книг.

Между тем из корчмы повысыпали сваты и сватьи, музыканты и певцы; с горящими факелами в руках они окружили буду; подняли верх буды и просят поздравить новобрачных, посетить их свадьбу… Сваты, сватьи, жених с невестой просят ласковыми речами принять участие в их торжестве; шут говорит прибаутками и сыплет шутками, музыка играет — гул стоит в лесу. Слуги выносят на серебряных блюдах, в хрустальных и золотых чашах всякие яства и вина, подносят гостям, чуть ли не в рот суют: «Пожалуйста, угощайтесь, порадуйтесь с нами»!

Гости не отвечают ни слова.

Но вдруг Баше-Гитель заметила, что женщины — невеста, сватьи и гости — одеты в лучшие ее платья, бархатные и шелковые, заливают их вином, пачкают всякими кушаньями, треплют их и рвут. Раздосадовалась Баше-Гитель и, не сдержавшись, крикнула:

— Злодеи! Душегубы! Мои платья, мои наряды!..

Только этого бесы и ждали…

Еле живою довез Элимелех жену. По дороге она, не переставая, падала в обморок; рот скривился у нее в сторону. Смерть завитала над нею. Привезли ее и внесли в дом праведника.

Тот догадался тотчас, в чем дело, и сказал народу, что этот случай должен служить уроком всем; что еврейка, сшив себе новое платье, должна старые раздать нищим, — тем паче не следует шить наряды про запас, так как в платья, висящих без употребления, по ночам наряжаются нечистые и гуляют на своих игрищах.

Баше-Гитель, выслушав речь праведника, повинилась в своем прегрешении и смиренно приняла свой смертный приговор; она лишь молила, чтобы смерть искупила ее грех, и праведник уверил ее в этом…

Перед кончиной она подозвала мужа и, поведав ему об обиде, нанесенной невинной девушке-сироте, взяла с него слово, что он во искупление ее греха разыщет сироту и женится на ней. Пусть та станет матерью их детям…

Праведный Элимелех исполнил ее желание. По истечении семи дней он отправился на розыски.

Нашедши сироту, женился на ней, и стала она матерью его детям-сиротам. Господь благословил их брак детьми, и воспитали они своих детей на радость Богу и людям.

Опущенные глаза

1

екогда жил в нескольких милях под Прагой еврей, по имени Иехиель-Михал, арендовавший деревенскую корчму.

Помещик той деревни был не простой пан, а знаменитость — граф. И Иехиель-Михал хорошо зарабатывал, зажиточно жил и прославился в округе своей милостыней и гостеприимством. На судные дни приезжал он в Прагу и также оделял всех нищих богатой милостыней. Как человек хороший и ученый вдобавок, он пользовался уважением раввина и Рош-иешиво — главы местной семинарии. Стал он просить Рош-иешиво помолиться, чтобы Господь благословил его сыновьями. Но Рош-иешиво духом святым узрел, что не суждено этому еврею радости от детей, а если сыны не доставляют радости отцу своему, то «благо им, если не рождены они». Поэтому Рош-иешиво отказал его просьбе. Сильно опечалился Иехиель-Михал. Стал его Рош-иешиво утешать:

— Зато, Иехиель-Михал, когда Господь тебе поможет, соберешь приличное приданое, приходи ко мне, я выберу тебе из своих учеников такого зятя, который утешит твою старость.

Уехал Иехиель-Михал домой, несколько успокоенный. У него были две дочери. Стал он собирать приданое раньше для старшей, затем для младшей. «Что ж, думает он, зятья благочестивые также доставят утеху мне».

Копит он, и Господь ему в помощь. Собравши пятьсот червонцев, Иехиел-Михал сказал жене своей, Двосе:

— Пришло время выдать замуж старшую дочь нашу, Нехаму.

Двося согласилась, что он задумал дело хорошее. И они рассчитали, что триста червонцев дадут приданого, а двести червонцев потратят на платья и подарки жениху и невесте, да на расходы по свадьбе…

А столы для нищей братии поставят такие, что Прага запомнит!

Но не так скоро дело делается, как сказка сказывается. Случаются всякие помехи, то помещик пошлет куда-либо, то зимою холода стоят, метель заметает дороги, летом — дожди; в праздники христианские корчмы нельзя оставить. Словом, не так легко дело делается, а между тем, человек полагает, а Бог располагает…

2

Нехама, старшая дочь арендатора, истинно достойна жениха из пражской семинарии: девушка — золото, добрая, тихая душа. Доброта глядит из ее тихих глаз. И дает себя водить по пути истинному, исполняет, как в молитве сказано девичьей: «что батюшка велит, что матушка велит, и что все добрые, благочестивые люди, останавливающиеся в корчме, велят»… Она исполняет тщательно все заповеди женские, соблюдает все заветы еврейские, читает и понимает книги благочестивые, словом: она достойна идти под венец…

Она достойна, тогда как младшая, Малка, немного сбилась с пути праведного. Худого от нее не видать. Но что-то нехорошее в ней есть; странная она, задумчивая, замечтавшаяся; все у нее из рук валится… То опустит вниз ресницы и ходит с бледным, как мел, лицом, точно в мире заоблачном; окликнут ее — точно с того света вернули, дрожит и еле на ногах держится… А вдруг глянет на человека такими глазами, таким резким и дерзким взглядом, что тому не по себе становится!

Видно также начало дурных качеств: ее не выгнать из корчмы, особенно ночью, когда там поют, пляшут и играют. Целые ночи сидела бы и смотрела, как молодые парубки шалят с крестьянскими девушками, кружатся в вихре хоровода, и хоровод волнуется, громкие песни оглашают полную шумного разгула, дрожащую от топота и криков корчму.

Если же мать насильно уводит ее в спальную и укладывает спать в одной постели с Нехамой, Малка лежит с закрытыми глазами, ждет, пока та не уснет. Потом соскакивает босиком с кровати, несмотря на стужу, пробирается к двери и восхищенная глядит через скважину замка, через щель в дверях или в узкой перегородке. Мать застает ее и, снова прогоняя, замечает, что тело девушки горит, как в лихорадке, глаза мечут искры. Двося пугается, бежит к Иехиель-Михалу и передает ему обо всем.

— Пусть бы можно было раньше выдавать замуж младшую! — вздыхает Иехиель-Михал.

— Следовало бы спросить кого-либо! — замечает Двося.

Но всякий раз являются новые помехи, новые задержки, пока не случилось следующее:

3

У местного помещика, графа, был единственный сын. Воспитывался он в Париже, как было тогда в обычае у богатых дворян. Приезжает раз в год на короткое время, на вакации. И то его не видать тогда, он все время на полевании. Шкурки зайцев и других зверей попадают с