Любен Каравелов - Болгары старого времени

Райка слушала ее с радостно бьющимся сердцем и обещала больше не встречаться с Ненко на бахче.

Как-то вечером в косовицу, когда Славчовы сзывали косарей, а их все не набиралось, сколько нужно, Младенчовица предложила позвать Ненко. Дед Славчо согласился, тотчас послал за ним, и Ненко обещал прийти.

Назавтра мать Райки спозаранку начала стряпать для косарей обед и полдник. Она и раньше, когда к ним собирались работники, любила приготовить все вкусно и хорошо, а в этот раз старалась так, словно ждала гостей. Райка хозяйничала вместе с матерью, во всем ей помогала. Она была счастлива, видя, как хлопочет мать, чтобы получше встретить Ненко. Если б можно было ласточкой обернуться, она полетела бы на луг рассказать ему, что ее мать готовится принять его… принять как зятя.

Вечером Райка с засученными рукавами суетилась вокруг стола — приносила, уносила, как делала каждый раз, когда в доме бывали гости, но смущалась и краснела в этот раз больше, чем всегда, и на душе у нее было не по-обычному радостно, хоть она совсем и не смотрела на Ненко. Когда косари стали расходиться, Райка в дверях, как полагалось, провожала их, приговаривая: «Идите с богом, дядя Панчо, с богом, дядя Цено», только Ненко она не сказала ничего.

Готовя деду Славчо постель, Райка слышала, как он сказал матери: «Хороший парень этот Ненко, и работает на совесть, и умный, и тихий. И вздору не болтает, как другие ветрогоны; если что — молвит, так дельное и к месту. Хорош парень!»

Мать ничего не ответила, а у Райки сердечко забилось быстро-быстро, глаза засияли, а щеки так и вспыхнули.

После, этого Славчовы стали часто звать к себе Ненко: то сделать что-нибудь, то помочь работнику, если он один не управлялся с волами. И дед Славчо всегда бывал рад и постоянно его хвалил.

Славчо и вправду всегда хвалил Ненко и каждый раз наказывал звать его, когда в доме нужны были помощники. По делал он это только потому, что Ненко был парень трудолюбивый, а вовсе не из-за чего-нибудь другого, как думали Райка с матерью да как рассудили соседи Славчовых и другие люди на селе. Ничего такого не приходило ему в голову, просто потому, что он искал совсем другого жениха для внучки. Давно уже задумал он выдать ее в богатый дом, чтобы и ей хорошо жилось и самому вступить в родство с чорбаджиями.

Райка у него одна-единственная, собой красавица, да и он не бедняк какой-нибудь. Отчего же ему не породниться хоть бы и с самым первым в деревне богачом?

Так мечтал он, как мечтает каждый отец и дед, если в доме есть красивая девушка. И вот теперь эта мечта стала близиться к осуществлению. Сам хаджи Донко заводил с ним разговор насчет Райки, и он почти дал ему слово.

А знаете вы, что за человек был хаджи Донко? Быть не может, чтоб вы не слыхали про него, Куда только не долетала о нем молва! И в Каменце, и в Комарцах, и в Панагюриште его знали, и в Копривштице, и в Клисуре, да мало ли где еще.

В нашем селе он был первый человек. Стражник вставал перед ним. Ага приглашал его выпить кофе, когда хаджи Донко случалось бывать в ближайшем городке. Даже сам софийский паша, и тот его знал и, приезжая в наши места, всегда призывал к себе, чтобы расспросить обо всем, и потчевал шербетом. А почему? Потому, что хаджи Донко был человек богатый, такой богатый, какого не видал я нигде, да, наверно, другого такого и не найдешь. Бабка хаджи Пондёвица, та, что ходила вместе с ним в Иерусалим, рассказывала, что одних денег золотом да серебром было у него закопано где-то несколько кувшинов, таких, как те, в которых держат кизиловую трошню. А целый сундук долговых расписок — сколько же это денег! Да разве только это? Три водяные мельницы и суконовальня возле села, чьи они? Хаджи Донко. А сингеровская корчма, а бырзаковская пекарня, а кузница, постоялый двор, тот, что на базаре, и магазины возле него — чьи они? Хаджи Донко. А сколько у него домов, огородов — все хозяйство, пожалуй, за один раз и не обойдешь. Потому неслась о нем повсюду слава, и стражник вставал, паша угощал шербетом, потому и считался хаджи Донко первым человеком на селе. Потому-то все кругом его боялись, и слово его было законом для всего села.

А посмотреть на него — так себе человек. Встретишь его где-нибудь на дороге, когда он, сгорбившись, ковыляет с палкой в руке, в длинном, первоначально синем, а теперь совсем побелевшем кафтане, в грубых шерстяных шароварах, феска на голове полинялая, рваные туфли надеты прямо на босу ногу, и если его не знаешь, ни за что не скажешь, что этот старикашка — тот самый человек, что пьет вместе с агой кофе.

А погляди, когда он идет по деревне, — все перед ним встают, каждый смотрит, как бы дорогу не перейти, каждый, едва завидит, торопится сказать «добрый день» и «помоги бог», потому что это сам хаджи Донко, а его нельзя не почитать, нельзя ему не поклониться.

Но хоть хаджи Донко и был так богат, хоть и шла о нем повсюду слава и монахиня хаджи Пелагея говорила, что во всем селе нет человека праведней его, потому что раньше всех приходит он в церковь и истово крестится, должен вам сказать: он вовсе не был хорошим человеком. Хаджи Донко был зол, жесток и притеснял людей, как почти все чорбаджии. Думаете, богатство он своим потом нажил? Как же! Бедняков это пот. Откуда у него дома, и каменные заборы, и земля? Все у бедняков отнято.

Хаджи Донко давал деньги в рост. Каждый, кого застигла нужда, мог у него взять в долг, но хаджи всегда брал себе расписку. Возьмешь ты у него триста — четыреста грошей, да через два-три года не сможешь отдать, тут и оказывается, что твоя лучшая земля принадлежит ему, волы проданы, а дом хаджи с превеликим удовольствием забрал себе, не глядя на то, что твои дети голые и голодные остались на улице. Пойди судись с ним, коли хочешь в каталажке насидеться. А Салчо, приказчик хаджи, еще говорил, что он для бедняков истый благодетель, и многие люди, из тех, кто побогаче, кому не доводилось иметь с ним дела, в это верили. Хорош благодетель!

Зверь — не человек был хаджи Донко. И хоть все боялись его и в глаза кланялись ему и почитали, как господа бога, за глаза вся деревня его проклинала и звала антихристом, кровопийцей и бог знает как еще.

У хаджи Донко был сын, молодой парень. А знаете вы, что за ягодка был этот сын? Известное дело, яблоко от яблони недалеко падает.

Из трех сыновей остался у хаджи Донко один только — Димо. Старший давно ушел куда-то, подальше от тяжелой крестьянской работы да отцовских попреков. Хаджи не ударил пальцем о палец, чтобы узнать, где он. Он никогда про него не спрашивал и, наверно, забыл и думать о нем. Второй сын, Станчо, не захотел жениться на девушке, которую выбрал ему отец, — хаджи избил его и выгнал. Пропадал где-то и он. Через два года вернулся, женился на той, которую любил раньше, выстроил себе дом на другом конце села и жил там, словно никогда не был сыном хаджи Донко. Отец знать его не хотел, и только хаджи Донковица тайком бегала к нему повидаться да посмотреть на внучку. Дочь вышла замуж за среднего сына хаджи Стефана. Там она перессорила братьев, била свекровь, не слушала свекра — такая уж это была баба, и хаджи Стефан выгнал ее вместе с мужем. Она поселилась в доме, который принадлежал ее отцу.

Вот и остался у хаджи Донко один младший сын. Димо видел, что старый черт, так он называл отца, долго не проживет, и надеялся все прибрать к своим рукам, если, конечно, не рассердит раньше отца и тот не выгонит его, как старших братьев.

Вот он и решил угомониться на время, всячески угождать старику, слушать его беспрекословно, а потом… потом вознаградить себя за все. Так он и делал. Тайком пьянствовал, хулиганил, что на ум взбредет, то и вытворял, а на глазах у отца прикидывался тихим, как божья коровка, таким работящим, что больше, кажется уж, и некуда, в глаза ему смотрел. И хаджи Донко, попивая кофе, самодовольно говорил: «Из этого малого будет толк, а те вот бездельники, лучше б их совсем не было, только даром хлеб у меня ели».

Дед Славчо и хаджи Донко давно знали друг друга и давно были приятелями. В молодости они вместе ходили на Святую гору и с тех пор называли друг друга побратимами. Хаджи часто заходил к Славчовым выпить подогретой ракии — дед Славчо был большим до нее охотником.

Дед Славчо уважал хаджи Донко за то, что он чорбаджия, первый хозяин на селе. Сам он был человек прямой и честный, никогда не взял чужого гроша, не присвоил чужого зернышка. Но в своем простодушии считал, что все должны быть такими же, как он. Ему никогда не пришло бы в голову плохое подумать о ком-нибудь, тем более о таком уважаемом человеке, как хаджи Донко.

Правда, он немало слыхал о его лихоимстве и злодействах, но не слишком-то верил разговорам. «Завидуют люди богатству, вот и болтают!» — говаривал он иной раз, а чаще молчал. Одним словом, величие и слава хаджи Донко так залепили ему глаза, что он уже не замечал в нем ничего плохого.