Дмитрий Григорович - Переселенцы

Верстан засмеялся. Не дожидаясь другого ответа, слепой торопливо, но бережно опустил на землю Мишу, веки которого начали вздрагивать и слегка открываться. Шум колес по дороге, заслышанный чутким ухом Фуфаева, начинал приближаться.

– Да это не телеги, – сказал он, – бубенчики гремят, должно быть, бары…

При слове «бары» Верстан, а за ним дядя Мизгирь устремили глаза на дорогу. Сначала видно было только густое, тяжелое облако пыли; минуты через две, однако ж, явственно обозначились в нем лошади, форейтор и два экипажа, следовавшие один за другим.

– Шестерик! – воскликнули на разные голоса и в одно и то же время оба старика, – ну, ребятишки, становись, дружно смотри… А ты чего зеваешь? – примолвил Верстан, толкая Петю, который жадно следил за каждым движением Миши, начинавшего приходить в чувство.

Каждый раз, как с Мишей делалась дурнота, Пете не шутя представлялось, что он умирает; но зато, как только мальчик открывал глаза, Петей овладевала такая радость, как будто он получал уверенность, что Миша окончательно уже выздоровел и теперь с ним ничего больше не случится; увидя его сидящего с открытыми глазами, Петя весело кивнул ему головою и поспешил ухватить конец палки, которую подавал Верстан, смотревший на приближавшиеся экипажи прищуренными глазами, готовыми сию же секунду закрыться. Дядя Мизгирь стоял подле; седая голова его свесилась набок, спина согнулась под бременем пустого мешка, ноги перекосились; каждый, взглянувший на него, не усомнился бы, что он, ко всей своей дряхлости, еще слеп от рождения. Путешественники были уже в десяти шагах; но о приближении можно было заключить по тону и фырканью лошадей, хлестанью кнута и крику людей; все остальное – и люди, и лошади, и экипаж исчезали в непроницаемом облаке пыли, над которым, однако ж, как олимпийское божество совершенно нового рода, подпрыгивал дюжий форейтор.

– Начинай! – шепнул Верстан.

Отцы наши ми-и-лостивцы!.. К стопам ва-а-шим па-а-даем! С убожеством, с немочью…

хватили нищие все хором, в котором особенно отличались козлячий голос Фуфаева и тоненький, как свирель, голосок Пети.

Почти в ту же секунду открылась шестерка заморенных, едва переводящих дух лошадей, припряженных в дормез, и, как тотчас же оказалось, в дормез Белицыных. Но напрасно надрывались нищие, захватывая при каждой ноте глоток едкой пыли: окна дормеза были подняты; даже зеленые тафтяные шторы за окнами были опущены. Сергей Васильевич, Александра Константиновна, гувернантка и Мери не могли видеть нищих; они слышали только какое-то дикое пение и вовсе не любопытствовали узнать, что это было такое: они задыхались от жара. Но более всех, очевидно, страдала Даша, камеристка Александры Константиновны; она сидела в наружном месте, позади дормеза, и не переставала чихать и фыркать, причем слои пыли, лежавшие на ее шляпке и прическе a la Margot, подымались клубами над ее аристократической головой. Вид неряшливой одежды производил на нее неприятное действие даже в хорошем расположении духа; можете себе представить, какое впечатление производили на нее нищие, когда она более чем когда-нибудь оправдывала название lady Furie; она отвернулась даже с отвращением. Нищие ничего также не получили из тарантаса, где находились повар и два лакея; всех трех страшно растрясло; и они были сильно не в духе.

– Ничего не подали? – спросил Верстан, раскрывая глаза.

– Ничего! – сказал Мизгирь, злобно следя за проехавшим тарантасом.

– Бары? – спросил Фуфаев.

– Бары.

– Ишь их, в какую пору поехали! Вот уж подлинно… – заметил, потряхивая головою, Фуфаев.

– Вот что, братцы, – заговорил вдруг дядя Мизгирь, – пойдемте-ка скорее к перевозу: может, они там подадут, может, вылезать станут на пароме-то…

– И то, пойдемте, – подхватил Верстан, – неравно без нас реку-то переедут, парома тогда не дождешься…

Сказав это, он сунул конец палки в руку Пети и пошел ускоренным шагом, за ним поплелись и остальные, не выключая Миши, который немножко поправился силами. Когда они подошли к берегу, где устроена была пристань, оба экипажа находились уж на пароме; дверца дормеза была открыта; на нижней подножке стоял Сергей Васильевич и весело покуривал сигарку; знакомый нам перевозчик, Влас, хлопотал около причала; он был, разумеется, в рубашке и даже, совершенно неизвестно по какому поводу, надел наверх ее подобие жилета с одной синей стеклянной пуговицей; товарищ его, Севка, наоборот, стоял теперь без полушубка, в одной рубашке и шароварах; он держался за канат и готовился тянуть с людьми Белицыных.

– Эй, брат, погоди… Дай нам стать-то! – сказал Верстан, подходя к самому плотику.

– Отваливай, отваливай! без вас тесно… вишь, господа едут, – сказал Влас.

– Пусти их, пусти! они нам не мешают! – ласково вымолвил Сергей Васильевич.

Так как нищие снова ослепли, Петя привел каждого поочередно на паром; поставив их рядом на помосте, он отошел к Мише, который сильно закашлялся.

– Трогай! – сказал Сергей Васильевич.

Паром оторвался от берега.

– Oh! les pauvres malheureux! – воскликнули в один голос Александра Константиновна и гувернантка, выглядывая из кареты и устремляя глаза на нищих.

– Vois, maman, et ces petits garcons! – сказала Мери, стоявшая между матерью и француженкой с бонбоньеркою в руках.

Сергей Васильевич пустил на воздух клуб дыма и посмотрел на нищих.

– Знаешь ли, Serge, нищие эти невольно напоминают мне историю с этим мальчиком, которого увели у нас, – помнишь? Мужика звали, кажется, Тимофеем, – сказала Белицына, наклоняясь к мужу.

– Oh, се pauvre Timothee! оu est-il? – вздохнув и возведя глаза к небу, спросила француженка.

– Timothee, mademoiselle, est plus heureux, que nous a present, – весело ответил Сергей Васильевич, пуская новый клуб дыма. – Вот мы теперь печемся на солнце, не знаем, куда от жары деваться, а он – il hume 1'air pur et frais des prairies!

– Поговори с ними, Serge, – сказала Белицына, прикасаясь к руке мужа и указывая на нищих.

– Откуда вы? – спросил Сергей Васильевич.

– Пристанища у нас нетути, касатик, – отвечал Верстан жалобным голосом, который так же шел к нему, как розы к медведю, – ничего у нас нет… отец милостивый!.. так ходим, побираемся…

– Откуда у вас эти мальчики? – спросил Сергей Васильевич.

– Свои, кормилец, – отвечал тем же тоном Верстан, – один, большенький-то, внучек мне, внучек, родимый!.. другой племянник… товарища… старичка слепенького…

– Какой маленький этот черненький мальчик! – сказала Белицына, указывая на Петю, – tout a fait la tete du petit mendiant de Murillo.

– Который тебе год? – вымолвил Сергей Васильевич, подставив ладонь под подбородок Пети.

– Десятый, кормилец… десятый… – простонал дядя Мизгирь, лезший из кожи, чтоб возбудить сострадание.

– Et 1'autre!.. Ah mon Dieu, comme il a 1'air souffrant, ie pauvre!.. – вымолвила гувернантка, кивая головою на Мишу, который, по всей справедливости, должен был бы прежде других обратить на себя внимание сострадательной особы; но он был такой маленький, тщедушный и некрасивый, что его легко можно было вовсе не заметить; он сидел на помосте парома, прислонив голову к доске; он собственно никуда не глядел, ни о чем не думал, хотя глаза его были полны блеска и мысли; болезненное, изнуренное лицо ребенка было серьезно, как словно он давно обдумал что-то и принял какую-то решимость; закрой он глаза и перестань кашлять, его легко можно было принять за мертвого – так бледны были черты его и так сухи пальцы рук и босые ноги.

– А этот мальчик у вас, кажется, нездоров… что с ним? – сказал Сергей Васильевич.

– А господь ведает, родимый… на грудь все жалуется, болит, стало быть.

– В таком случае не следовало вам брать его, дома надо было оставить!.. – сказал Белицын, – ох, да, впрочем, я забыл, что у вас нет дома… Ну, все равно, надо было отдать его в больницу, лечить надо. Вот то-то, все вы так, не хотите лечиться, а потом плачете, – довершил он.

– Слышь, барин, ваше благородие, кабы слова помогали, мы бы давно его вылечили! хотенья-то нашего мало; за лекарство-то деньги требуют, – совершенно неожиданно и скороговоркою произнес Фуфаев; вообще в этот день он был особенно не в духе.

– Ты ошибаешься, мой милый, – назидательно подхватил Сергей Васильевич, – не всегда требуют денег… Мало ли есть на свете добрых людей, которые всегда рады помочь бедному, неимущему.

– Знамо, есть, барин, ваше благородие, как не быть! – не совсем учтиво перебил Фуфаев, – да где их искать-то?.. Мы ведь слепые, проглядим, а сами не сказываются.

– Il m'a 1'air fort grossier, cet homme, – сказала француженка.

– Oui, il a une mauvaise figure, особенно сравнительно с лицами двух других стариков, – заметила Белицына, между тем как муж ее пощупывал деньги в жилетном кармане.

– Нате вам, возьмите, – вымолвил он, подходя к троим нищим и давая каждому по полтиннику.

– Продли веки ваши…

– Продли веки ваши! и ваших деток! – быстро перебил дядя Мизгирь, как только ощупал полтинник, – создай вам господь…