Арабская романтическая проза XIX—XX веков - Адиб Исхак

странное, что оно, казалось, ничем не взволновало ее: ни стона, ни даже простого возгласа не сорвалось с ее губ, она не зарыдала, не заломила в отчаянии рук — нет, ни звуком, ни движением Джихан не выдала своей боли. Она дошла до того предела страдания, когда мучения и пытки уже не причиняют человеку боли, но, напротив, неожиданно делают его, надломленного и обессиленного, твердым как скала. Ибо душа подобна бурной реке: когда зимний ветер становится слишком суровым, она вдруг замирает, перестает вздымать волны, превращается в лед. Кроме того, после ужасного сна Джихан была готова к самому худшему.

Конечно же, это дело турецких властей: дьявольский замысел, тайный приказ об убийстве, наскоро состряпанное объяснение в газете. И вот отец ее мертв, убит так жестоко… Но нет сомнения, что генерал фон Валленштейн тоже приложил к этому злодеянию свою руку. Во всяком случае, он знал о готовящемся убийстве, но ничего не сделал, продолжая играть свою подлую роль — притворяться, что помогает Джихан, — лишь бы не запятнать себя в ее глазах. Будь проклят фон Валленштейн! Ведь это он лишил Джихан ее брата, отнял честь, казнил Шукри, а теперь — убил отца! И после всего этого он сейчас пожалует к ней. Боже, как низок и коварен этот человек, нет пределов его наглости и бесстыдству!

— Теперь он едет повидать меня, — сквозь зубы повторила Джихан. — Быть может, он хочет поздравить меня с освобождением от власти отца?

Ее губы презрительно искривились, и вдруг она рассмеялась с недобрым весельем:

— Однако мой долг — принять генерала, как подобает его высокому сану!

С этими словами Джихан направилась в свою комнату, стараясь придать себе самый радостный и беззаботный вид.

— Я должна быть готова принять моего господина, — приговаривала она перед зеркалом, крася губы и подводя глаза. Потом провела своими тонкими белыми пальцами по волосам, и они золотым ручьем упали ей на плечи. Она расчесала их и заплела в две свободные косы.

— Для господина моего, властителя моих мечтаний, — в ее голосе звучало притворное кокетство, — все ради моего возлюбленного с далекого Севера…

Она поднялась, сбросила одежды и умастила тело изысканными благовониями. Затем надела свободное полупрозрачное платье зеленого цвета, подол которого легким шлейфом стлался по полу, и прошлась в нем перед зеркалом. Тонкая ткань послушно очертила ее стан, волнующиеся складки не скрывали белизны тела, благородства его линий. Поверх платья она надела светло-зеленую, шитую золотом накидку и туго стянула ее широким поясом, потом раздвинула края накидки, чтобы стал виден вздымающийся на груди шелк платья. Туфли, которые она выбрала, были из того же нежно-зеленого шелка, что и накидка, и тоже расшиты золотом. Над ними сверкали золотые браслеты, искусно инкрустированные драгоценными камнями.

В своем наряде Джихан была подобна сказочной восточной принцессе — нет, скорее райской гурии, сошедшей на землю, — когда стояла, обхватив себя руками, перед зеркалом, чуть искоса глядя в него. Молодая женщина вздохнула, капнула немного розового масла себе на ладонь, смешав его с дорогими французскими духами, и провела по груди.

— Все для моего господина…

Покончив с нарядом, она вызвала Селима и распорядилась, чтобы он приготовил и подал кофе; а затем, взяв с собой томик Ницше, сошла в гостиную.

Было около девяти часов, когда ей доложили о приходе фон Валленштейна. Джихан порывисто вскочила и подбежала к двери.

— Добро пожаловать, господин генерал! Как я рада видеть вас вновь!

На приоткрытых губах Джихан играла пленительная улыбка; ни тени перенесенных страданий не было заметно сейчас на ее лице — напротив, оно светилось такой приветливой радостью, что генерал на мгновение опешил. Тщетно искал он повод усомниться в ее искренности — и более проницательный человек не смог бы почуять неладное за этим, казалось, столь неподдельным дружелюбием. Уверенная в своих чарах, Джихан искусно играла роль обольстительницы. Восточное платье, в котором она никогда прежде не принимала фон Валленштейна, делало ее еще прекраснее и желанней для него.

«Вероятно, весть об убийстве отца еще не дошла до нее», — подумал генерал. Значит, она нарядилась для него — своего возлюбленного и повелителя. Какую жестокость надо иметь, чтобы омрачить сейчас ее светлую радость, сказав об участи паши! Он не станет убивать ее надежды, рушить мечты, да и свои планы тоже; впрочем, сейчас в нем зашевелилось сластолюбие. Однако ведь нельзя и вовсе не заикнуться о старике, нужно сказать что-нибудь успокаивающее.

Генерал опустился на диван рядом с Джихан.

— Как трудно, — заговорил он, — как невероятно сложно бывает в наши дни осуществить задуманное, выполнить свое обещание…

— Наверное, следует наказать того османского министра, который не торопится выполнить приказание немецкого генерала. Но мне кажется, медлительность и проволочки стали обычными для наших властей.

— Совершенно верно, совершенно верно… именно так и обстоит, дело… — фон Валленштейн облегченно вздохнул. Неприятный момент миновал — довольно об этом, теперь можно перевести разговор на другую тему.

— А что вы читали столь прилежно, когда я вошел? — спросил он, выдержав паузу.

— О, я читала книгу вашего знаменитого философа! — живо отозвалась Джихан, окутывая генерала колдовским взором.

— Да, Ницше — один из наших величайших умов. Говорят, что он поэт еще больше, чем философ. Однако я плохо разбираюсь в его сочинениях, много раз пытался одолеть эту книгу, но осилил лишь несколько страниц, что, впрочем, вполне естественно: Ницше — слишком большой фантазер, этим не соблазнишь старого солдата… Но как вы прекрасны в этом восточном наряде!

— Все ради вас, в вашу честь, мой генерал, — проворковала Джихан, мгновенно гася мелькнувший в глазах огонек.

Фон Валленштейн, вне себя от страсти, завладел ее рукой и приник к ней в поцелуе.

Вошел Селим, неся на подносе две чашечки кофе. Джихан взяла ту, на поверхности которой плавало зернышко кардамона — так было условлено с Селимом, — а вторую подала генералу…

Фон Валленштейн медленно пил кофе, обводя взглядом роскошное убранство гостиной. Его внимание привлекло развешанное вдоль стены оружие.

— У вашего отца прекрасная коллекция, — заметил он.

— Да, он собрал здесь целый музей, чтобы тешить свой взор. Вот, посмотрите — этот меч весь покрыт ржавчиной, но он из самых ценных в коллекции, сделан в четырнадцатом веке. Его подарил отцу французский посланник. А вот другой — подарок вождя одного из аравийских племен… А этот дамасский клинок — трофей паши, доставшийся ему в одном из кровавых боев. Взгляните, на нем есть древняя надпись.

Джихан сняла меч со стены и вынула из заржавелых ножен.

— Вы умеете разбирать наши старинные письмена, генерал?

— Нет, но я вижу — клинок отменный. А какая инкрустация на рукояти! Камни, я полагаю, настоящие?

— Конечно, это изумруды и яхонты.