Сергей Толстой - Собрание сочинений в пяти томах (шести книгах). Т.1

— Когда же ты успел увести отсюда полковника так, что я не заметил?

Ваня сидит напротив меня. Колени его прикрыты опущенным до полу пледом. Под раненой ногой в бачке налита горячая вода. Для скорейшего заживления раны ему прописаны паровые ванны.

Перед нами популярная военная игра. По расчерченному на квадраты, перерезанному рекой с тремя мостами полю движутся сложенные пополам картонные прямоугольнички — генералы, полковники, разведчики; сталкиваясь друг с другом, они обязаны называть себя, и младшая фигура снимается с доски. Мины уничтожают всех, кого бы ни встретили, но бессильны против саперов. Есть и другие правила, усложняющие игру и делающие ее более увлекательной. Но подпоручики всегда гибнут в самом начале. Может быть, этим игра и схожа с настоящей войной…

Сам Ваня уже штабс-капитан. У него прибавились звездочки на погонах, и, когда он надевает мундир, на груди много орденов с цветными ленточками: Владимир, Анна, два Станислава, один из них на шее, еще какие-то. Он старается быть деятельным, насколько позволяет ему раненная нога, и веселым. Вникает во все детали нашей жизни, много разговаривает с отцом Верой, играет со мной, но о себе вспоминает и говорит скупо и неохотно.

На улице черная августовская ночь. Со стола убирают посуду после вечернего чая, Средняя комната озарена светом большой керосиновой лампы. Отец сидит здесь же за столом и набрасывает карандашом в своей записной книжке прикорнувшую на маленьком диванчике Веру. Большое изразцовое зеркало голландской печи, возле которого стоит мой столик с игрушками, почти доверху заклеено декалькоманиями[53]. Это поработали мы с Мадемуазель, получив рассеянное разрешение от мамы. Папа, увидев результаты наших трудов, только ахнул, но говорить что-нибудь уже было поздно, тем более что в моих блестящих глазах он подметил большое удовольствие и ожидание его одобрения. Но слов для одобрения у него не нашлось. Он только сказал: «Гм, хм…» Зато теперь тут есть на что посмотреть: и райские птицы, и щенок, тянущий за хвост кота, повисшего на заборе, и клоун на трапеции, и курица с цыплятами — чего только не налепили мы, потратив на это два вечера, на пустые белые изразцы.

— Кстати, папа, — говорит Ваня, — я, кажется, не рассказал тебе анекдот; впрочем, князь Кудашев уверял меня, что это даже и не анекдот, а факт, случившийся при проезде государя на фронт…

— Нет, не рассказывал. А что такое?

— Царский поезд сделал остановку по пути в каком-то небольшом городе. Стало известно, что на следующий день государь поутру пойдет в собор к обедне. Местный попик решил не упустить случая и блеснуть, выступив с проповедью. Но так как он был робок и легко терялся, за аналоем был спрятан псаломщик-суфлер, с отпечатанным заранее текстом, чтобы подсказать, если понадобится. Ну, чего боялись, то и произошло: выйдя на амвон, священник оробел и забыл все на свете. Тогда суфлер ему ободрительно шепчет:

— Ну-с, начинается!

И тот во весь голос, уже не отдавая себе ни в чем отчета, повторяет:

— Ну-с, начинается!

— Что ты? — в ужасе шепчет псаломщик.

— Что ты! — возглашает проповедник, глядя прямо на царя, стоящего впереди перед толпой молящихся.

— Куда ты полез?

— КУДА ТЫ ПОЛЕЗ?

— Пропадешь ты, и я с тобой… — шепчет суфлер, почти теряя сознание и не зная, как остановить несчастного.

— ПРОПАДЕШЬ ТЫ, И Я С ТОБОЙ! — на высоком пафосе гремит с амвона.

Отец, к удовольствию Вани, не выдержал и громко расхохотался. Даже задремавшая было Вера открыла большие удивленные глаза и улыбается. Они с Ваней все это время совершенно неразлучны.

Рисунок отца остается неоконченным. В той же записной книжке, закрыв которую, он слушал анекдот, несколькими неделями раньше сделана коротенькая запись: «8 августа. 1 час дня. Ване вынимают пулю. Боже, помоги ему!» И рядом пометка, сделанная позднее: «Час угадан». Ваня здесь, рядом. Пока. Поправка проходит благополучно. Вечерами он уединяется возле рояля и долго проигрывает сам для себя несколько любимых бетховенских сонат. Почти все остальное время они вместе. Но срок отъезда все ближе, а вести с фронтов не радуют. Новая мобилизация прочесала города и деревни. Миллион единственных сыновей брошен в клокочущий котел всеевропейской бойни.

Растет дороговизна в тылу. В доме не осталось почти никого из прислуги — пришлось рассчитать. Для работ по имению появились приезжие — беженцы из Полесья. Угрюмый чернобородый Емельян (его семья осталась по ту сторону фронта) и беловолосый Варфоломей. Оба, особенно последний, не похожи на наших крестьян. Очень чистоплотны, но во всем домотканом, в аккуратно сплетенных лыковых лаптях с холщовыми опорками. Необычайно добросовестны и простодушны. С Варфоломеем живет жена его Аннушка и двое маленьких детей — девочки. Беженцы сильны какой-то своей домотканой культурой, не тронутой веком, да что веком — веками. Ничего покупного, кроме спичек и соли, не знали всю жизнь — все свое. Очень честны, усердны. Мама старается им помочь, одеть и побаловать детей.

Рядом со спальней отца помещается его вторая комната, называемая уборной. Наша с Аксюшей — та дальше. Но теперь я провожу много времени здесь. Папа вынес отсюда свое зеркало, старинные деревянные футлярчики для флаконов с одеколоном и зубным полосканием, бритвенные принадлежности. Очистилось место для моей парты и книжного шкапа. Но с другой стороны здесь, как и раньше, стоят его секретер и мольберт. Палитры, этюдники с красками тоже остались. На подрамнике все тот же знакомый мне холст с картиной, изображающей бурное море. Он все еще считает ее неоконченной, хотя мне, да и многим взрослым, кажется, что она давно готова. Последнее время он совсем забросил живопись и занят только писанием. Я не очень об этом жалею. Мне досадно, когда, взяв палитру, он выдавливает на нее тонкие червячки из тюбиков, которые ложатся по краю правильным полукругом. Есть столько хороших красок: киноварь, кармин, крон желтый, лазурь берлинская, но он почти никогда не пользуется ими. Он, у которого так ярки краски в «Хронике», по крайней мере в тех отрывках ее, которые стали мне известны, для своей живописи выбирает всегда эти умбры и сиены, даже ультрамарин гасится в сопоставлении с ними. Очень любит почти бесцветный кобальт — он будто бы передает прозрачность. Так и пишет, каждый раз усиливая, только усиливая мрачность картины вспененного моря и темного грозового неба каким-нибудь новым контрастом, иным направлением мазка…

Сегодня, наконец, «Буря» с мольберта снята. Отец работает над портретом Павлика Купреянова для семьи покойного. Пользуется своими зарисовками, случайно когда-то им сделанными, фотографиями, но больше всего памятью. Большой поясной портрет. На фоне ночного неба и поля, освещаемого вспышками снарядных разрывов, все больше проступает знакомое лицо, но с черной бородой, отпущенной Павликом уже в период войны. Я его таким не видел, но все же не узнать его нельзя. По общему мнению, портрет отцу удается, особенно глаза с их твердым, прямым и, вместе, добрым выражением. Много дней, почти не отрываясь, напряженно работает отец. Все боятся, что он не удержится и, как это не раз с ним бывало, сделает что-нибудь лишнее, и тогда портрет, перейдя через какой-то зенит удачи, начнет портиться и терять в своем так хорошо пойманном сходстве и живости. Наконец, окончен портрет, упакован и отослан матери и сестре покойного Павлика в Костромскую губернию, где находится их имение…

Ванина нога почти совсем поправилась. Ваня, в полную противоположность Коке, известен своим хладнокровием и выдержкой, не оставляющими его даже на фронте в трудные минуты. Но и ему не всегда удается справиться с нетерпеливым беспокойством. Паровые ванны он делал методически и аккуратно, и они действительно помогли. Но когда он начал передвигаться, опираясь на костыль, то что-то уж слишком быстро костыль был им заброшен и заменен тростью, опираясь на которую, он бодро улыбался, бродя по саду, и только капли, сбегавшие со лба, да учащавшееся дыхание не давали никого обмануть и обнаруживали искусственность этой улыбки. Настает день прощания. Опять позвякивает бубенцами сбруя и лошади переминаются у крыльца. Ветер несет по дорожкам желтые осенние листья. Серенькое тоскливое небо затянуто тучами. Отец бодрится, Вера улыбается, сквозь влажные глаза глядя на брата. Потому ли, что я стал значительно взрослее за этот год, или потому, что Ваня так много уделял и мне внимания, но мне тоже очень грустны эти проводы; кажется, войне не будет конца. Так уж хоть бы поскорее произвели его в генералы. Ведь чем старше чином, тем меньше опасности. Это я понял не только из военной игры, но так говорят и взрослые… И вот уже только шея коренника под дугой мелькнула на повороте. Уехал. Еще более опустел дом. Отец после окончания портрета Купреянова и отъезда Вани не может заставить себя чем-нибудь заняться. Отвлеченные на время усиленной работой и общением с Ваней, снова и снова возвращаются, к самому горлу подступают непроглоченными комками тяжелые воспоминания о потере Коки. Пустота, оставшаяся после его гибели, не заполняется ничем. Днем и вечером, и в бессонные ночи все то же, о том же. Навязчиво и неотступно все говорит о нем, все время о нем. Этот его долгий прощальный взгляд, когда уезжал он в последний раз, и то, как не было сил сразу отпустить его, возвращаться одному в опустелые комнаты. Посаженные им цветы так хорошо принялись на клумбах: они цвели все лето и только недавно облетели. Там и здесь попадаются рисунки: вот он вихрастым непричесанным мальчиком сидит у рояля, вот в юнкерской бескозырке стоит в саду, опираясь на пень, расщепленный грозовым ударом. Всюду чудится его взгляд, шаги, прикосновение… Утром, еще в полусне, он услышал разговор со мной приехавшей от тети Кати Паши — тети Нюты покойной горничной.