Оулавюр Сигурдссон - Избранное

— Черт возьми, что делать? — Шеф зашагал по комнате. — Мужик мне здорово… да, здорово помог, и я обязан в первом же номере посвятить ему умную статью.

Я предложил — правда, не слишком уверенно, — чтобы шеф написал статью сам, однако он мое предложение отверг, сказав, что не хочет ставить под удар их сотрудничество: есть множество примеров тому, как одно-единственное слово в хвалебной статье о добром знакомом бывало причиной недоразумений и даже разрывов.

— Может быть, заведующий сам укажет подходящего человека, который мог бы написать статью? — спросил я.

Шеф уставился в потолок, выстукивая сразу две мелодии: одну пальцами по столу, другую носком ботинка.

— Дельная мысль! Как это я не додумался! Сейчас же позвоню ему. А ты вот что, дуй-ка прямиком в Старый госпиталь и поговори с одной женщиной, которая лежит там уже тридцать лет. Зовут ее Гвюдфинна Хадльгримсдоухтир.

— Передать ей что-нибудь?

— Спрашивай ее о чем угодно и тут же записывай ответы. Это интервью мы опубликуем — со старухиным портретом — в «Светоче». Некоторые любят читать о больных.

Меня охватила странная дрожь. Так бывало, когда мой родственник Сигхватюр из Грайнитейгюра отправлял меня в туманный, пасмурный день искать заблудившихся коров.

— Я же не знаком с этой женщиной, — возразил я.

Эту детскую отговорку шеф оставил без внимания и велел мне расспросить Гвюдфинну Хадльгримсдоухтир, где она родилась, где росла, была ли замужем, есть ли у нее дети, когда она заболела, как ей нравится в больнице, как она относится к врачам, хочется ли ей снова встать на ноги, что ей по душе и что не по душе. Однако прежде всего я должен вытянуть из старухи сведения о ее любовных делах — со сколькими мужчинами она целовалась, сколько мужчин домогались ее руки, перестала ли она влюбляться.

— Бабы ни о чем, кроме любви, не думают, — сказал шеф.

— Но… но ведь к больным пускают только во второй половине дня.

— Не имеет значения! Скажешь сестрам, что ты журналист.

— А… вдруг она не захочет говорить со мной?

— Не захочет? Ты что, спятил? Ее хлебом не корми, только напечатай в журнале! Постарайся, чтобы интервью было живым и хлестким. Раздобудь старухину фотографию и спроси, кого она всего больше любила!

Если паче чаяния кто-нибудь — кроме моей жены — станет читать эти мои воспоминания, прошу извинить меня за многословие в описании рождения «Светоча». Долго начало сказывается, говаривала моя бабушка, и редко яблоко далеко от яблони падает. Мне представляется нужным упомянуть, что шел я в Старый госпиталь отнюдь не в самом радостном расположении духа. Я никак не мог уразуметь, зачем шеф послал меня беспокоить больную женщину, уже больше четверти века прикованную к постели. К тому же, как только я почувствовал запах лекарств, мне стало страшновато, что я могу заразиться.

— Вы к кому? — спросила меня девушка в белом халате.

— К Гвюдфинне Хадльгримсдоухтир.

— Посещения у нас с трех.

— Я… я, видите ли, журналист.

— Журналист! — Взгляд девушки затуманился. — Садитесь, пожалуйста. — Она указала мне на стул в другом конце коридора и поспешно скрылась, однако сразу же вернулась в сопровождении немолодой, весьма почтенного вида женщины, отрекомендовавшейся старшей сестрой и поздоровавшейся со мной за руку.

— Вы журналист? — спросила она.

— В общем, да.

— И хотите поговорить с Гвюдфинной Хадльгримсдоухтир?

— Да, взять интервью для «Светоча».

— «Светоч»? А что это такое?

— Новый журнал. Редактор хочет напечатать интервью с Гвюдфинной, она ведь болеет уже тридцать лет.

— Это верно. — Старшая сестра улыбнулась. — Сегодня она как раз на редкость бодра. Бедняжке осенью стукнуло семьдесят. Ей уже не встать.

Она пошла вперед, я за нею. Мы поднялись по лестнице и очутились в широком и светлом коридоре.

— Вот палата Гвюдфинны, номер двадцать два. Войти с вами и объяснить, зачем вы пришли?

— Спасибо, не надо, — смущенно ответил я.

— Странный вы, журналисты, народ, — сказала старшая сестра. — Что и говорить, благое это дело — побеседовать с больными, а потом поместить в журнале интервью, да только мне думается, кое-кто другой может получше рассказать вам о нашей больнице и вообще о здравоохранении. Вот я еще девушкой начала работать сестрой — в здешних больницах и в Дании, в Копенгагене, — и вынесла впечатление…

— Это не я решаю, — ответил я, — меня послал сюда редактор.

— Ладно-ладно, надеюсь, вы хорошо напишете о старой женщине. — Она улыбнулась какой-то другой улыбкой, не так, как в первый раз. — Будьте здоровы.

Я постучал в дверь и вошел в палату. Три женщины, все немолодые, подняли головы с подушек и с любопытством взглянули на меня. Четвертая не шевельнулась: видимо, дремала. Лицо у нее было такое старое, что я просто оторопел.

— Здравствуйте, — сказал я и для приличия спросил, кто из них Гвюдфинна Хадльгримсдоухтир.

Гробовое молчание.

Я повторил вопрос, хотя с радостью ретировался бы, ослушавшись шефа.

Крупная круглолицая женщина приподнялась на локте и крикнула:

— Гвюдфинна! Тебя тут спрашивают!

Старуха проснулась и тупо посмотрела на дверь.

— Вы Гвюдфинна Хадльгримсдоухтир? — Я направился к ее кровати.

— Да, — тихо ответила она, скрестила руки поверх перины и уставилась в потолок.

— Меня зовут Паудль Йоунссон. Я журналист.

Круглолицая толстуха с интересом взглянула на меня, а две другие женщины зашушукались. Старуха долго молчала, потом сказала:

— Меня смотрели сегодня утром.

— Можно поговорить с вами? Я от «Светоча».

— Что это за доктор?

— «Светоч» — это новый журнал. Редактор хочет напечатать интервью с вами. Вы мне ответите на несколько вопросов?

— Мне живется хорошо. Доктор Финсен смотрел меня нынче утром.

Круглолицая толстуха опять приподнялась на локте и поманила меня к себе.

— Видно, думает, вы практикант, она не привыкла, чтобы ее беспокоили в это время. Но вы спрашивайте, она ответит. Жаль, правда, утомлять ее — она совсем одряхлела и в детство впала, да и здоровье никудышное.

Я вынул блокнот и авторучку, уселся на стул возле изголовья и стал рассматривать старую женщину, в особенности ее руки, высохшие, костлявые. Казалось, жизнь покинула ее еще до того, как сердце перестало биться, обликом она напомнила мне покойную бабушку. На маленьком столике по другую сторону кровати стояло в вазочке несколько мятых бумажных цветов, лежала Библия в потрепанном переплете, черный футляр с очками и расческа. Мне стало стыдно.

— Гвюдфинна, где вы родились? — задал я свой первый вопрос.

— На севере, — ответила она. При этом пальцы ее слегка шевельнулись, словно она желала показать мне, что они еще живы.

«На севере», — записал я.

— А где именно?

Гвюдфинна назвала долину и хутор.

— В низовье долины, — добавила она. — Там теперь, поди, никто уже не живет.

— А когда вы родились?

— В конце месяца гоуа[42].

— Как? Разве вам не исполнилось семьдесят минувшей осенью?

— Нет, не исполнилось! — сказала старуха. — Мне лучше знать, когда мой день рождения. А день рождения у меня в конце месяца гоуа. Очень, конечно, может быть, что он там что-то поменял, наш сьера Кьяртан, но я не позволю ему распоряжаться моим днем рождения, как ему заблагорассудится, хоть он и пастор. Пусть чем-нибудь другим распоряжается.

«Говорит, что родилась в конце месяца гоуа», — записал я и, вспомнив инструкции шефа, решил максимально ускорить ход интервью.

— Гвюдфинна, когда вы заболели?

Тонкие губы старухи задвигались, словно она начала с кем-то мысленный разговор. Наконец она произнесла:

— Все дело, видать, в том, что, когда покойница мать носила меня, она плохо питалась. Я всю жизнь была хилой и слабой. Да и в детстве меня совсем замучили.

— Вы это о чем?

— У чужих людей жила. Не хочу никого хулить, но, когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, жизнь у меня была не мед.

— Как называется ваша болезнь?

— Ай, не знаю. Сперва было что-то наружное, потом внутреннее. Меня девять раз резали.

На моем лице, очевидно, отразилось изумление, и круглолицая толстуха, решив, что причиной тому непонимание, снова приподнялась на локте и прошептала, как бы переводя:

— Бедняжку девять раз оперировали.

— Меня смотрели утром, — сказала старуха. — Нынче я себя хорошо чувствую. Меня ведь больше не надо резать?

— Нет, — ответил я. — А как вам нравится в больнице?

— Мне больше всего понравилось, когда я лежала в четырнадцатой палате. Потом меня сюда перевели. В четырнадцатой окно больше.

— Как вы относитесь к врачам?