Редьярд Киплинг - Собрание сочинений. Том 1. Ким: Роман. Три солдата: Рассказы

— Не встречал ли ты врачевателя жемчужин? — Он развернул полотно своего длинного, туго свернутого тюрбана и быстро обвил им бедра, придав ему замысловатую форму пояса садду.

— Ага! Так ты видишь его влияние? Он был некоторое время моим учителем. Нужно обнажить твои ноги. Зола залечивает раны. Помажь еще.

— Некогда я был его гордостью, но ты чуть ли не лучше меня. Боги милостивы к нам! Дай-ка мне это.

То был жестяной ящичек с пилюлями опиума, находившийся среди всякого хлама в узле фермера. Е. 23 проглотил полпригоршни.

— Они хороши против голода, страха и простуды. И к тому же от них глаза наливаются кровью, — объяснил он. — Теперь у меня хватит мужества для Игры. Не хватает только щипцов для углей, какие носят садду. А как со старой одеждой?

Ким свернул ее в маленький комочек и запрятал в широкие складки своей туники. Он намазал ноги и грудь Е. 23 желтой охрой, наложив ее большими мазками на фон из муки, золы и желтого имбиря.

— Крови на одежде достаточно, чтобы повесить тебя, брат.

— Может быть. Но нет нужды выбрасывать ее из окна… Готово!.. — В голосе его слышался чисто мальчишеский восторг от Игры. — Повернись и взгляни, о джат!

— Да защитят нас боги, — сказал фермер, вылезая из-под накинутого на него холста, словно буйвол из камыша. — Но куда ушел марат? Что ты сделал с ним?

Ким обучался у Лургана-сахиба, а Е. 23 по профессии был недурной актер. Вместо боязливого, дрожащего купца в углу развалился почти голый, перепачканный золой, вымазанный охрой садду с волосами пепельного цвета. Его распухшие глаза — опиум быстро производит свое действие на пустой желудок — блестели дерзостью и животной похотью. Ноги были скрещены, на шее красовались темные четки Кима, на плечах был накинут кусок поношенного ситца с цветами. Ребенок спрятал свое лицо на плече изумленного отца.

— Взгляни-ка, князек! Мы путешествуем с колдунами, но они не сделают тебе вреда. О, не плачь… Какой смысл в том, чтобы сегодня исцелить ребенка, а завтра убить его страхом?

— Ребенок будет счастлив всю свою жизнь. Он видел великое исцеление. Когда я был ребенком, я делал из глины людей и лошадей.

— Я также делал. Сир Банас, он приходит ночью и оживляет их позади кухни, — пропищал ребенок.

— Итак, ты нисколько не испугался. Э, князь?

— Я испугался, потому что мой отец испугался. Я чувствовал, как у него дрожали руки.

— О, мокрая курица! — сказал Ким, и даже смущенный фермер рассмеялся. — Я исцелил этого бедного купца. Он должен покинуть свои барыши и отчетные книги и просидеть три ночи на краю дороги, чтобы одолеть злобу своих врагов. Звезды против него.

— Чем меньше ростовщиков, тем лучше, скажу я, но садду он или нет, он должен заплатить за мою материю на его плечах.

— Так? Но ведь это твой ребенок на твоем плече — еще нет двух дней, как им владела лихорадка. Должен тебе сказать еще вот что. Я прибегал к колдовству в твоем присутствии ввиду крайней необходимости.

Я изменил его наружность и душу. Тем не менее, о человек из Джаландара, если ты среди старшин, сидящих под деревом в твоем селе или в твоем собственном доме, или в обществе твоего жреца, когда он благословляет твои стада, хоть случайно вспомнишь о виденном тобой чуде, то падеж распространится на твоих буйволов, огонь сожжет твою солому, крысы появятся в твоих закромах; и проклятие наших богов снизойдет на твои поля так, что они будут бесплодны под твоими ногами и после того, как по ним пройдет плуг. — Это была часть старинного проклятия, подхваченного Кимом во дни его невинности у одного факира у Таксилийских ворот. Проклятие это ничего не потеряло от повторения.

— Перестань, остановись, Служитель Божий! Смилуйся, перестань! Не проклинай меня! Я ничего не видел! Я ничего не слышал! Я — твоя корова!

И он ухватился за голые ноги Кима, ритмично отбивая поклоны на полу вагона.

— Но так как тебе было дозволено помочь мне щепоткой муки, небольшим количеством опия и тому подобными мелочами, которые я почтил, употребив их для моего искусства, то боги возвратят тебе благословение, — и он произнес его, к величайшему облегчению фермера. Этому благословению он научился у Лургана-сахиба.

Лама так пристально взглянул через очки, как не смотрел за все это время переодевания марата.

— Друг Звезд, — сказал он наконец, — ты приобрел великую мудрость. Смотри, чтобы это не породило в тебе гордости. Ни один человек, перед глазами которого стоит Закон, не говорит легкомысленно о том, что он видел и что встречал.

— Нет, нет, действительно! — крикнул фермер, боясь, чтобы учитель не сделал каких-нибудь изменений в словах ученика.

E. 23 с полуоткрытым ртом наслаждался опиумом, который представляет из себя мясо, табак и лекарство для истощенного азиата.

В безмолвии, вызванном страхом и полным непониманием происшедшего, путешественники приблизились к Дели к тому времени, когда в городе начинали зажигать фонари.

Глава двенадцатая

Кто жаждет увидеть открытое море — простор безграничный соленой воды,То вверх поднимающей волны, то в бездны гонимых бушующим ветром,И мягкую, нежную рябь — бесформенно серые гряды,Растущие быстро, как горы, при реве грозящем бурунаЧто миг — изменяется море, но любящий видит егоВсегда неизменным и верным себе.О так же, не иначе, любит и так же стремится к горам своим горец.

— Я снова обрел мужество, — говорил Е. 23 под шум, царивший на платформе. — Голод и холод помрачают ум людей, иначе я мог бы раньше подумать о таком исходе. Я был прав. За мной охотятся. Ты спас мою голову.

Группа пенджабских полицейских в желтых штанах под предводительством разгоряченного, покрытого потом англичанина пробилась через толпу, стоявшую у вагонов. За ними незаметно, словно кошка, шел толстый человечек, похожий на адвокатского клерка.

— Взгляни на сахиба, читающего бумагу. В его руках описание моей наружности, — сказал Е. 23. — Они переходят от вагона к вагону, словно рыбаки, забрасывающие сети в пруд.

Когда процессия дошла до их купе, Е. 23 перебирал четки уверенным движением руки, а Ким насмехался над ним, уверяя, что он так напился, что потерял щипцы для углей, составляющие отличительный признак садду. Лама, погруженный в размышления, сидел, устремив пристальный взгляд вдаль, а фермер, оглядываясь украдкой, собирал свои пожитки.

— Тут только кучка святош, — громко сказал англичанин и прошел среди общего смятения, так как во всей Индии появление местной туземной полиции связано с лихоимством.

— Теперь все затруднение состоит в том, — шепнул Е. 23, — чтобы послать телеграмму с извещением, где я спрятал письмо, за которым меня отправили. Я не могу идти на телеграф в этом виде.

— Разве недостаточно, что я спас тебе голову?

— Недостаточно, если дело не будет закончено. Разве врачеватель больных жемчужин не говорил тебе этого? Идет другой сахиб. А!

Это был высокий, бледный участковый полицейский надзиратель с поясом, шлемом, блестящими шпорами и всем остальным снаряжением. Он гордо выступал, крутя усы.

— Что за дураки эти полицейские сахибы! — весело сказал Ким.

Е. 23 взглянул из-под опущенных век.

— Хорошо сказано, — пробормотал он изменившимся голосом. — Я иду напиться воды. Постереги мое место.

Он выскочил и почти попал в объятия англичанина, который осыпал его ругательствами на плохом наречии урду.

— Тум мут?.. Ты пьян? Нельзя так толкаться, словно станция Дели принадлежит тебе, мой друг.

Е. 23, у которого не дрогнул ни один мускул на лице, ответил потоком грязных ругательств, конечно, доставивших большое удовольствие Киму. Они напомнили ему мальчиков-барабанщиков и казарменных слуг в Умбалле в первое тяжелое время его пребывания в школе.

— Дурак! — протянул англичанин. — Ступай в свой вагон.

Шаг за шагом, почтительно отступая и понижая голос, желтолицый садду влез обратно в вагон, проклиная участкового полицейского надзирателя до самых отдаленных его потомков. Тут Ким чуть было не вскочил с места. В своем проклятье он призывал камень королевы, записку, находящуюся под ним, и коллекцию богов с совершенно новыми для Кима именами.

— Я не знаю, что ты говоришь, — вспылил англичанин, — но это поразительная дерзость! Выйди вон!

Е. 23 притворился, что не понимает, и с серьезным видом вынул свой билет, который англичанин сердито вырвал из его рук.

— О, какие притеснения! — проворчал из угла джат. — И только из-за шутки. — Он смеялся, слушая, как свободно управлялся садду со своим языком. — Твои чары что-то недействительны, Служитель Божий.

Садду пошел за полицейским с униженным и умоляющим видом. Толпа пассажиров, занятая детьми и узлами, ничего не заметила. Ким выскользнул вслед за ним. У него в уме мелькнуло воспоминание о том, как этот сердитый глупый сахиб вел громкие разговоры с одной старой дамой вблизи Умбаллы три года тому назад.