Джон Пассос - Три солдата

– Еще бы… Пойдем со мной, Энди, я скажу им, чтобы тебе дали жратвы в столовой… Нет, лучше уж подожди, чтобы пропустить учение. Учимся теперь каждый день. С тех пор как это проклятое перемирие, вышел приказ удвоить занятия.

Они услышали голос, выкрикивающий команду, и узкая улица внезапно наполнилась шумом ног, одновременно ударявших по земле. Эндрюс продолжал стоять спиной к окну. Что-то в его ногах, казалось, топало в такт с другими ногами.

– Вот они идут. Сегодня с ними лейтенант. Хочешь есть?

В домике ХАМЛ было пусто и темно, сквозь грязные стекла окон виднелись поля и свинцовое небо, залитые тяжелым желтовато-коричневым светом, в котором лишенные листьев деревья и покрытые жнивьем поля казались лишь различными оттенками мертвого серовато-коричневого цвета. Эндрюс сидел у пианино, не играя. Он думал о том, как мечтал когда-то выразить всю судорожную тоску этой жизни, муки своеобразных тел, сформированных в один полк, подогнанных в ровные линии, однообразие рабства. Пока он думал об этом, пальцы одной руки бессознательно нажали на клавишу, и она задребезжала в расстроенном рояле.

– Господи, как глупо! – пробормотал он вслух, отдергивая руки.

Вдруг он заиграл отрывки знакомых вещей, искажая их, сознательно меняя темп, перемешивая их с отрывками регтайма. Пианино дребезжало под его пальцами, наполняя пустую комнату гулом. Он внезапно остановился, дав пальцам соскользнуть с басов на дисканты, и начал играть серьезно.

За ним раздался кашель, в котором чувствовалась какая-то искусственная сдержанность. Он продолжал играть не оборачиваясь.

– Великолепно, великолепно!

Эндрюс повернулся и увидел перед собой лицо, слегка напоминавшее овалом треугольник, с широким лбом и толстыми веками над выпуклыми карими глазами. Человек был в форме ХАМЛ. Она была слишком узка для него, так что от каждой пуговицы через перед его куртки тянулись складки.

– О, продолжайте играть! Я целую вечность не слыхал Дебюсси.[48]

– Это не Дебюсси.

– О, в самом деле? Во всяком случае, это было восхитительно. Я только постою здесь и послушаю.

Эндрюс начал играть снова, ошибся, начал опять, сделал ту же ошибку, стукнул кулаком по клавишам и снова обернулся.

– Не могу играть! – сказал он раздраженно.

– О, можете, мой мальчик, можете! Где вы учились? Я бы отдал миллион долларов, чтобы так играть, если бы у меня были деньги.

Эндрюс молча сверкнул глазами.

– Вы, кажется, один из тех, которые только что вернулись из госпиталя?

– Да, к несчастью.

– О, я не осуждаю вас! Эти французские города – скучнейшие места в мире, хотя я очень люблю Францию. А вы? – У христианского юноши был немного визгливый голос.

– В армии повсюду скука!

– Послушайте, нам с вами нужно познакомиться по-настоящему. Меня зовут Спенсер Шеффилд… Спенсер Шеффилд… И, кроме нас с вами, здесь нет ни единой души во всей дивизии, с которой можно было бы перемолвиться словом. Как ужасно не иметь вокруг себя интеллигентных людей! Вы из Нью-Йорка, должно быть?

Эндрюс кивнул головой.

– Гм, я также. Вы, должно быть, читали кое-какие мои вещицы в «Тщетном усилии»? Что? Никогда не читали этого журнала? Должно быть, вы не вращались в интеллигентном кругу? С музыкантами это часто бывает…

– Я никогда не вращался ни в каком кругу и никогда…

– Пустяки, мы наладим это, когда вернемся все в Нью-Йорк. А теперь садитесь-ка и сыграйте мне «Арабески» Дебюсси. Я знаю, что вы должны любить их так же, как я. Но прежде всего, как вас зовут?

– Эндрюс.

– Родители из Виргинии?

– Да! – Эндрюс встал.

– Значит, вы в родстве с Пеннелтонами?

– Не больше чем с кайзером, насколько я знаю.

– С Пеннелтонами… очевидно! Видите ли, моя мать была урожденная мисс Спенсер из Спенсер-Фоллс, в Виргинии, а ее мать была урожденная мисс Пеннелтон; так что мы с вами кузены. Вот совпадение! А?

– Троюродные. Но я должен вернуться в бараки.

– Заходите ко мне в любое время! – закричал ему вслед Спенсер Шеффилд. – Знаете, там, за столовым бараком! Вы постучите два раза, тогда я буду знать, что это вы.

Перед домом, в котором стояла рота, Эндрюс встретил нового старшего сержанта, худого человека в очках, с маленькими усиками, напоминавшими по цвету и виду скребницу.

– Вам письмо, – сказал старший сержант. – Посмотрите-ка на новый список дежурных по кухне, который я только что вывесил.

Письмо было от Гэнслоу. Эндрюс прочел его при бледном свете, с улыбкой удовольствия вспоминая беспрерывные, тягучие рассказы Гэнслоу о далеких местах, где он никогда не был; вспомнил человека, который ел стекло, и полтора дня, проведенные в Париже.

«Энди, – гласило письмо, – я нашел наконец зацепку: 15 февраля в Париже начинаются лекции. Немедленно заяви своему начальнику, что ты желаешь изучать что-нибудь в Парижском университете.[49] Нагороди турусов на колесах – сойдет! Пусти в ход всевозможные связи. Нажми на сержантов, лейтенантов, их любовниц и прачек.

Твой Гэнслоу».

С бьющимся сердцем Эндрюс помчался за сержантом, пролетев в своем возбуждении мимо лейтенанта, не отдав ему чести.

– Эй, послушайте! – прорычал лейтенант.

Эндрюс отдал честь и вытянулся неподвижно во фронт.

– Почему вы не отдали мне честь?

– Я торопился, сэр, и не заметил вас. Я шел по очень спешному делу роты, сэр.

– Помните, что вы все еще служите в армии, хотя перемирие и подписано.

Эндрюс отдал честь; лейтенант ответил, быстро повернулся на каблуках и пошел дальше.

Эндрюс нагнал сержанта.

– Сержант Коффин! Можно мне поговорить с вами минуту?

– Я чертовски спешу!

– Не слыхали ли вы чего-нибудь о том, что из армии будут посылать студентов в здешние французские университеты? Какая-то затея ХАМЛ.

– Не может быть, чтобы это распространялось на мобилизованных. Нет, не слыхал ни слова. Хотите опять учиться?

– Если будет возможность, кончить курс.

– Вы студент? Я тоже. Ладно, я скажу вам, если получу на этот счет распоряжения. Я думаю, что все это вздор.

– Пожалуй, вы правы!

На улице была серая мгла. Терзаемый сознанием бессилия, волнуемый отчаянием и возмущением, Эндрюс поспешил обратно к зданию, где была расквартирована его рота. Он опоздал к обеду. Серая улица была пустынна. Из окон тут и там струился красноватый свет, отбрасывая длинные прямоугольники на противоположную стену.

– Черт возьми, если ты мне не веришь, спроси у лейтенанта! Послушай, Тоби, кому пришлось больше понюхать пороху – нам или этим проклятым саперам?

Тоби как раз входил в кафе – высокий человек с лицом бульдога и шрамом на левой щеке. Он говорил торжественно и скупо, с южным акцентом.

– Полагаю, что так, – был весь его ответ.

Он уселся на скамью рядом с говорившим, который продолжал с горечью:

– Уж надеюсь, что полагаешь… Черт возьми, вы только канавы рыть горазды!

– «Канавы рыть»?! – Сапер стукнул кулаком по столу. Его худое желчное лицо раскраснелось от раздражения. – Уж, кажется, мы и вполовину не выкопали столько канав, как пехота… А если приходилось, так, во всяком случае, не мы заползали в них и не прятались там, как проклятые кролики, распустив хвосты.

– Ваши молодчики не очень-то любят близко к фронту подходить.

– Как проклятые зайчишки, распустив хвосты! – воскликнул сапер с желчным лицом. – Разве не так? – Он обвел взглядом комнату, ища одобрения.

Скамьи за двумя длинными столами были заняты пехотинцами, сердито смотревшими на него. Заметив вдруг, что у него нет поддержки, сапер понизил голос:

– Я согласен, конечно, что пехота чертовски полезна. Но где бы вы были, ребята, без наших молодцов, которые натягивали для вас колючую проволоку?

– В Аргоннском лесу никакой колючей проволоки и в помине не было. На кой шут тебе колючая проволока, когда ты наступаешь?

– Послушайте… Я ставлю бутылку коньяка за то, что моя рота понесла больше потерь, чем ваша!

– Принимаю, Джо! – сказал Тоби, внезапно обнаруживая интерес к разговору.

– Ладно, – идет!

– У нас было пятнадцать убитых и двадцать раненых! – торжествующе объявил сапер.

– А как раненых-то? Тяжело?

– А вам на что? Ставьте коньяк!

– Черта с два! У нас тоже было пятнадцать убитых и двадцать раненых. Разве не так, Тоби?

– Полагаю, что так, – сказал Тоби.

– Разве не верно? – спросил первый, обращаясь ко всем присутствующим.

– Еще бы, правильно, черт возьми! – раздались голоса.

– Ну, значит, выходит ничья, – сказал сапер.

– Нет, не выходит, – возразил Тоби. – Припомни-ка своих раненых. Тот, у которого будут самые тяжелые раненые, получает коньяк. Разве не ясно?

– Правильно.

– У нас семерых уже домой отправили, – сказал сапер.

– А у нас восьмерых, правда?

– Правильно! – раздалось в комнате.

– А куда ваши были ранены?

– Двое были слепы, – сказал Тоби.