Халиль Джебран Джебран - СБОРНИК: СТРАННИК. ПРИТЧИ И РЕЧЕНИЯ

Возможно, она вновь проснется, проявив скрытые силы души. Так ведь уже было с римской сущностью в эпоху итальянского Возрождения, известную как Ренессанс. В Венеции, Флоренции, Милане она завершила свои деяния до завоеваний германских народов в начале мрачных времен.

Самая удивительная сущность в истории – это французская. Она просуществовала пред ликом солнца две тысячи лет и все еще находится в расцвете сил, а сегодня она обладает более тонким мышлением, более острым взглядом, более совершенным искусством и наукой, чем в какой-либо другой период своей истории.

Роден, Каррьер, Пюви де Шаванн, Гюго, Ренан, де Саси, Сен-Симон.[78] Все они жили в девятнадцатом веке и все были величайшими в мире художниками, учеными, мечтателями. Это может служить доказательством, что некоторые общие сущности обладают более долгой жизнью, чем другие. Египетская сущность жила три тысячи лет, а эллинская – не более тысячи. Возможно, тому есть причины, как есть причины долголетия или ранней гибели отдельного человека.

Так что же происходит с общими сущностями после того, как они сыграли свою роль на сцене бытия? Умирают ли они в свою очередь и истлевают, не оставив для последующих поколений ничего, кроме воспоминаний? Исчезают ли перед силой дней и ночей так, как будто бы и не являлись им?

Я убежден, что духовная природа видоизменяется, но не исчезает и никогда не может превратиться в ничто. Она, подобно материальной природе, преобразуется, переходя из одной формы в другую, из одного вида в другой, а ее сущие мельчайшие частицы и атомы сохраняются во времени. Общая сущность нации может уснуть, но сном цветов, отдавших свои семена земле. Аромат же их будет восходить в мир вечности. Я думаю, что аромат цветка, так же как аромат нации, – это абсолютная субстанция, абстрактная истина. Аромат Фив[79], Вавилона, Ниневии, Афин, Багдада существует и сейчас в оболочке эфира, окружающего Землю. Более того, он существует в глубине наших душ, каждого в отдельности и всех нас вместе, наследников общих сущностей, какие только были на Земле.

Однако наследие это вышнее, оно не принимает чувственных форм в отдельном человеке или в отдельных людях до тех пор, пока не сформируется нация, к которой эти люди принадлежат и которая даст начало сущности, живущей особой жизнью и обладающей обособленной волей.

Одиночество и уединение

Жизнь – это остров в море одиночества и уединения.

Жизнь – это остров, и скалы его – желания, деревья – сновидения, цветы – отрешенность, а родники – жажда. И остров этот лежит посреди моря одиночества и уединения.

Твоя жизнь, мой друг, – это остров, отрезанный от всех островов и земель; и сколько бы кораблей и лодок ни отплывало к другим берегам, сколько бы флотилий и эскадр ни подходило к твоему берегу, ты есть ты – остров, отъединенный от всего своею болью, одинокий в своей радости, всему чуждый в своей тоске и непостижимый в своих тайнах и загадках.

Я видел, мой друг, как ты сидел на груде золота, радуясь своему богатству, гордясь своими сокровищами, чувствуя, что каждая пригоршня золота – незримая нить, связующая людские помыслы и желания с твоими. Я видел, как ты, будто великий завоеватель, вел за собою победоносные войска на неколебимые твердыни и рушил их, на неприступные бастионы – и овладевал ими. Но когда я вновь взглянул на тебя, то увидел за стенами твоей сокровищницы сердце, изнывающее в своем одиночестве и уединении – так изнывает от жажды птица в золоченой, украшенной драгоценными каменьями клетке, где нет воды.

Я видел, мой друг, как ты сидел на троне славы, а стоявшие подле тебя возглашали твое имя, воздавали хвалу твоим добродетелям, речисто превозносили твои таланты, не отрывая от тебя глаз, словно предстояли пророку, который возносит их дух волею своего духа и обводит вокруг звезд и созвездий. А ты смотрел на них, и на лице твоем читались блаженство, власть и превосходство, будто ты для них то же, что дух – для тела. Но когда я вновь взглянул на тебя, то увидел твое одинокое «Я», стоящее подле твоего трона, страдающее от одиночества и захлебывающееся тоской. Увидел, как оно простирает руки, словно просит сочувствия и помощи у бесплотных призраков. И увидел, как оно смотрит мимо людей, в даль, туда, где нет ничего, кроме его одиночества и уединения.

Я видел, мой друг, как ты страстно любил красавицу, проливая на нее елей своего сердца и наполняя ее ладони поцелуями, а она смотрела на тебя, и глаза ее сияли нежностью, и на губах у нее расцветала улыбка материнства. И тогда я сказал себе: любовь избавила этого человека от одиночества, стерла следы его уединения и связала со всецелостным всеобъемлющим духом, который любовью влечет к себе то, что отъединяют от него покой и пустота. И я еще раз взглянул на тебя, но увидел в глубине твоего пылающего любовью сердца – одинокое сердце, которое хочет, но никак не решается открыть свои тайны женщине. И увидел за пределом твоей души, источающей любовь, другую душу – одинокую, туманящуюся, тщетно желающую стать слезами в пригоршнях твоей возлюбленной.

Твоя жизнь, мой друг, – уединенное жилище, в стороне от прочих жилищ и кварталов.

Твоя духовная жизнь – жилище в стороне от проторенных путей тех ликов и личин, которым люди дают твое имя. И ежели это жилище погружено во мрак, не в твоих силах осветить его светильником ближнего. Ежели оно пусто – тебе не наполнить его добром твоего соседа. Ежели оно стоит в пустыне, тебе не достанет сил перенести его в сад, возделанный другим, и ежели оно воздвигнуто на горной круче, ты не властен спустить его на дно долины, по которой ступают чужие ноги.

Твоя душевная жизнь, мой друг, окружена одиночеством и уединением, но не будь этого, ты не был бы тем, что ты есть, как и я не был бы я. Когда бы не это одиночество и уединение, то, заслышав твой голос, я подумал бы, что это я говорю сам с собою, а увидев твое лицо, решил бы, что это я сам гляжу на себя в зеркало.

Явное и сокровенное

Я пил из чаши горечи, но осадок на дне оказывался медом.

Я поднимался по страшной крутизне, но достигал зеленой равнины.

Я терял друга в вечернем тумане, но находил его в сиянии зари.

Сколько раз прикрывал я свою боль и муку плащом терпения, полагая, что в этом награда и благо, но когда я снимал этот плащ, то видел, что боль превращалась в отраду, а мука – в мир и покой.

Сколько раз шел я со спутником по этому миру тщеславия, говоря в душе, как он глуп и тупоумен, но, оказавшись наедине с собой, понимал, что был жесток и несправедлив, и находил в отсутствующем и интеллект, и остроумие.

Сколько раз опьянялся хмелем своего «Я» и видел себя ягненком, а сотрапезника – волком, но, протрезвев, обнаруживал, что и я, и он – люди.

Я и вы, люди, – мы находимся во власти внешнего и слепы по отношению к истине, сокрытой в нас. Если один из нас споткнется, мы говорим: «Вот падший», а если помедлит в чем-либо, то утверждаем, что он слаб и немощен, если же запнется в речи, то заявляем: «Он нем», а если горько вздохнет, то спешим возвестить, что это – предсмертный хрип, и человек уже мертв.

Я и вы находимся в плену у оболочки своего «Я» и у внешних сторон этого «Вы», не обращая внимания, что нашептывает в тайне дух такому «Я» и что он вложил в подобное «Вы».

Что поделаешь, если, находясь во власти тщеславия, мы глухи к нашему подлинному существу?

Я обращаюсь к вам, и, возможно, слова мои только покрывало на лице моей души. Я говорю и вам, и самому себе, что открытое нашему взору не более чем облако, скрывающее от нас то, что должен понимать разум, а слова, доходящие до слуха, – это только шум, искажающий то, что необходимо постигать сердцем.

Если мы увидим полицейского, ведущего человека в тюрьму, не следует сразу судить, кто из них двоих преступник. Если же увидим человека, истекающего кровью, и другого – с руками в крови, то лучше не спешить с решением, кто из них двоих убийца. Когда мы услышим пение одного человека и рыдания другого, то будем терпеливы с заявлением, у кого из них праздник.

Нет, друг мой! Не делай заключения о подлинной сущности человека по первому впечатлению и не пытайся истолковать его слова или какой-нибудь поступок как некий знак, раскрывающий его помыслы. Возможно, тот, кого ты сочтешь невеждой из-за невнятности речи, неправильности выражений, обладает восприимчивой к знанию душой, а сердце его – источник вдохновения. Может быть, тот, кого ты презираешь из-за непривлекательности лица и убогости жизни, является даром небес, божественным подношением.

Может быть, ты в один и тот же день посетишь хижину и дворец, испытаешь чувство сострадания и восторга, но попробуй разорвать полотно, сотканное твоими чувствами из явлений, восторг твой угаснет, уступив место сожалению, а сострадание превратится в благоговение.