Дмитрий Григорович - Переселенцы

У славного, доброго молодца Много цветного платья поношено, Под оконью лаптей старых попрошено… И сахарного куса поедено, У собак корок отымано; На добрых конях поезжено, На чужие дровни приседаючи, Ко чужим дворам приставаючи… Голиками глаза выбиты… Дубиной плеча поранены…

– Что ж ты, Мишутка, не подтягиваешь? – закричал вдруг Фуфаев, выкидывая коленце.

Но бедному Мише было не до песен. Бледный, покрытый потом, он едва передвигал усталыми ногами по пыльной, обожженной солнцем дороге; спасибо еще Пете, который шел подле: он время до времени придерживал суму на спине товарища и таким образом хоть сколько-нибудь облегчал ему невыносимо тяжкий путь, путь, который, очевидно, должен был скоро привести Мишу к преждевременной, одинокой могиле.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I. Не выдержали

Александра Константиновна только что откушала утренний чай и расположилась в мягкое кресло подле окна. Почти в ту же минуту в спальню вбежала Мери, сопровождаемая гувернанткой. Мери бросилась на шею матери; француженка откинула назад левую ногу, сделала книксен и пожелала Белицыной доброго утра.

– Пожалуйста, не смейтесь, chere m-elle Louise: не только нельзя ждать хорошего, но вряд ли даже можно надеяться на сносное утро, – воскликнула по-французски Белицына. – Voyez!.. – примолвила она детски плачевным тоном и указала на окно.

Погода была, точно, скверная; тяжелою серою пеленою окутывалось небо; шел мелкий, но частый дождь, один из тех дождей, который насквозь пропитывает землю, которому так радуется простолюдин, но который приводит всегда в отчаяние дачников и помещиц, приезжающих в деревню с исключительною целью наслаждаться природой; таким дождям обыкновенно конца нет. Ветер уныло гудел в старых деревьях сада; гибкие ветви акаций, растущих за окном, били по рамам, и мокрые листья прилипали к мокрым стеклам.

– Oh! c'est une horreur! – произнесла француженка с таким видом, как будто за окном нежданно появилось привидение.

– Именно: une horreur! – подхватила Александра Константиновна. – Бедная моя Меринька, тебе даже побегать нельзя; вот уже четвертые сутки, как льет этот гадкий дождик.

– Les beaux jours viendront, madame Belissin, elle ratrappera le temps perdu!..

– Да, нам с вами хорошо говорить, но каково ей, бедному ребенку! Я нарочно привезла ее сюда, чтоб она пользовалась моционом и свежим воздухом. В ее возрасте это главные условия… Кстати, скажите мне, что вы сегодня делаете?

– Мы читаем Sandford et Merton, maman, – весело сказала девочка.

– C'est de Berquin, madame, l'ami des enfants! – подсказала гувернантка.

– Успеете еще, посидите немножко со мною. Эта погода… все это мне ужасно скучно! – произнесла Александра Константиновяа, опускаясь на спинку кресел и гладя по голове Мери. – Если б я знала, что из десяти дней, проводимых здесь, придется пять дней сидеть безвыходно в комнате, я взяла бы по крайней мере с собою побольше книг… je n'ai que ca! – примолвила она, указывая на два жиденькие романа, из которых один был Гондрекура, другой Ксавье де Монтепена. – Но кто знал, что придется жить как в тюрьме? Теперь, разумеется, этого не случится; будущее же лето я привезу с собою целую маленькую библиотеку.

– Comment, madame Belissine, vous pensez encore revenir ici l'ete prochain?

– Helas, il le faut bien! – возразила Белицына, взглядывая в окно и слегка пожимая плечами.

Черные глаза бордоской уроженки изобразили удивление. Она постичь не могла такого принуждения. К чему: il le faut?.. зачем: il le faut?.. Decidement, les seigneurs d'ici ne savent, ne veulent pas jouir de leur position! Она ставила себя на место Белицыной. Стала бы она, как же! ездить в деревню, когда там скука невыносимая! Получай она доходы Белицыных, будь у нее верный приказчик, каков Karassin, она порхала бы, как свободная птичка, из Петербурга в Париж, из Парижа на Рейн и т. д. Нет, она решительно не постигала Александру Константиновну – быть богатой, car vous 1'etes enfin! страшно скучать в деревне, и ехать опять в эту деревню – зачем? к чему?..

– Que voulez-vous! – сказала Белицына, улыбнувшись горячей вспышке собеседницы, – впрочем, вам легко так думать, – прибавила она, возвращая милому, доброму лицу своему серьезное и даже несколько озабоченное выражение. – Вы говорите, мы не умеем пользоваться нашим положением; говорите, что если б были на моем месте, то ни за что не стали бы жить в деревне, когда вам там скучно; но знаете ли, это самое положение, la position du seigneur, налагает своего рода обязанности… да, великие обязанности, можно даже сказать, священные обязанности! Земли, доходы – все это само по себе; управитель такой, как Karassin, которому я и муж вполне доверяем, также само по себе… Но у нас есть также крестьяне, которые для нас трудятся, работают; мы должны, следовательно, лично наблюдать за их благосостоянием; 1'oeil du seigneur… vous savez!.. Хотя я знаю, им и без нас нет никаких отягощений, но при нас все-таки им как будто веселее; они нас так любят! наше присутствие их ободряет… et puis, comme de raison, cela flatte leur amour-propre – за что же лишать их этого удовольствия? Ils le meritent bien!.. Нет, нет, мы не можем располагать собою, как бы хотели… il faut se soumettre a certaines conditions – это необходимо! Поверьте, chere m-elle Louise, и в нашем положении tout n'est pas couleur de rose, поверьте!..

На этом месте Александра Константиновна была прервана стуком в дверь.

– Это ты, Serge?

– Я. Можно войти?

– Войди, войди! – весело сказала жена, – но что с тобою? – подхватила она, пристально всматриваясь в полное лицо Сергея Васильевича, которое хотя и не теряло своего обычного добродушия, но казалось, однако ж, сильно недовольным и нахмуренным.

Сергей Васильевич молча поцеловал жену в лоб, поцеловал Мери, поклонился гувернантке и, закинув руки за спину, принялся ходить по комнате.

– Что с тобою, мой друг? – повторила Белицына.

– Ах! это ужасно! это невыносимо! это… это просто – я уже сам не знаю, что делать, у меня решительно руки отнимаются! – произнес Сергей Васильевич, как бы разговаривая сам с собою и еще значительнее ускоряя шаги.

– Но что же такое? – спросила жена, тревожно следя за движениями мужа.

– Не беспокойся, мой друг, ничего не произошло особенного… я так, меня. возмущает… Представь себе, – подхватил Сергей Васильевич, – представь: опять этот мужик! опять он!.. это уж, наконец, действительно хоть кого возмутит!.. Опять он, опять этот мужик! – заключил Сергей Васильевич, бросаясь на диван и досадливо подпирая голову ладонью.

– Но что же такое случилось? – снова спросила Александра Константиновна.

– Oh, je suis horriblement ennuye, ennuye et decourage в одно и то же время! – воскликнул помещик, мотая головой. – Это в самом деле ужасно: опять он! опять тот же мужик!..

– О ком ты говоришь? Я, право, не понимаю, какой мужик?

– Да все тот же! тот! Неужели ты не помнишь? Это, кажется, не так, однако ж, давно случилось… Одним словом, помнишь, недели полторы назад, когда мы ходили гулять в любимую мою рощу…

– Ну да, да!

– Помнишь, мы поймали мужика, нашего Марьинского мужика, который рубил огромную березу.

– Ах да, да! он еще так испугался…

– При тебе, кажется, дело было, – с жаром подхватил Сергей Васильевич, – помнишь, как бросался мне в ноги, как просил, как умолял, чтоб я простил его, как клялся и распинался, что никогда, во веки веков с ним этого не случится… Я простил его. Помнишь, как даже я мягко, ласково, можно сказать, с ним обошелся… я даже не бранил его; напротив, я всячески старался внушить ему… Я даже сжалился над ним, когда он сказал мне, что решился рубить это дерево потому, что не было у него денег на лучины, я дал ему целковый… Кажется, довольно – а? Что ж, ты думаешь, он сделал – а? Ну как, как ты думаешь?

– Право, не знаю…

– Je vous le donne en cent, je vous le donne en mille!

– Что же он такое сделал?

– А вот что сделал: сегодня, не далее, как час назад, он снова попался – и в чем? где? как ты думаешь? Он снова рубил дерево! – подхватил с возрастающею горячностью помещик, – рубил березу, и что всего ужаснее, рубил подле самого того дерева, у которого мы поймали его! Александра Константиновна сложила руки и подняла прекрасные глаза свои к небу. Француженка всплеснула руками.

– Quelle ingrrrratitude! – сказала она.

Даже маленькая Мери, слушавшая отца с любопытством, свойственным ее возрасту, и та даже получила, казалось, самое невыгодное мнение о душевных свойствах Марьинского крестьянина.

– Comme il est vilain, cet homme! – сказала она, надувая губки.

– Не правда ли! – воскликнул Сергей Васильевич, – это в самом деле ужасно! это значит: нет в человеке ни стыда, ни совести! Поступок этот возмутил меня донельзя…

– Полно, Serge; ты все это принимаешь слишком к сердцу… cela t'echauffe, – ласково сказала жена, – по-моему, сердиться решительно не стоит. Я бы на твоем месте распорядилась вот как: приказала бы старосте и еще другим старшим взять этого мужика, отвести его в рощу и на том самом месте, где он срубил дерево, заставить его своими руками – да, своими руками, посадить три березы – вот и все. Что с ними церемониться! он этого не стоит!.. Да и береза не стоит, чтобы ты сердился.