Рассказы и сказки - Ицхок-Лейбуш Перец

Мама говорит… она берет из серебряной сахарницы, что стоит в первой комнате… она стоит открытая… я сама видела. Но я брать не буду…

На сахарнице изображен олень. Сама Пимсенгольц мне сказала, что это олень… С такими большими, ветвистыми рогами… действительно, олень…

— Итак, ты сидишь на кухне? — напоминает ей Ривке.

— Да, сижу я там на кровати… Ну, и кровать же у кухарки! Три большие подушки, наволочки белые, как снег… вязаные кружева, а сквозь них видно красное… Большие перламутровые пуговицы величиною с двугривенный! Стеганое атласное одеяло, посредине большой круг, вроде колодца! Кругом орлы с громадными крыльями… Поверх кровати еще зеленое шелковое одеяло… Настоящая барыня эта кухарка, но добрая. Она меня приглашает сидеть на кровати, в ногах… одеяло отгибает… Она меня любит, говорит она, и знаешь, Ривке, почему?

— Почему?

— Она имела, — говорит, — такую же девочку, как я. Звали ее не Ханэ, но моих лет… Поэтому она и меня любит, говорит она… Отчего ты вздрогнула, Ривке?

— Так, ничего… рассказывай дальше, Ханэ…

— Сижу и пью чай… а она входит.

— Кто?

— Битая невеста.

— Как битая?

— Ты разве не слышала? Ведь мама рассказывала. Да, да, ее бьют, потому что она не хочет того жениха…

— Ага! Ну… хорошо, она входит?

— Она, входит — бледная… с красными глазами… Слышишь, Ривке, дома она носит голубое шелковое платье, новенькое, с красными крапинками… Сзади болтаются две длинные, широкие атласные, также красные ленты… на концах обшиты черной шелковой бахромой… Сережки брильянтовые… Прическа такая чудная… высоко на голове волосы венчиком собраны, а посередине венчика голубь с распростертыми крыльями — понимаешь, из волос же. Сзади волосы собраны золотой пряжкой, спереди — также золотая пряжка, кажется — даже две! На поясе опять золотая пряжка — ослепнуть можно! Повернется — так и сверкает!

Ханэ замолкает.

— И все?

— Подожди! Это большая тайна, Ривке! — и она добавляет со страхом: — бог накажет, если ты расскажешь.

Ривке уверяет, что она ее не выдаст.

Ханэ кладет свою руку под голову Ривке, прижимает ее крепче к себе и продолжает рассказывать еще более тихим, еще более глубоким голосом:

— Она увидела меня и бросилась ко мне с плачем.

— Чего она хотела от тебя?

— Она хотела от меня услуги.

— Услуги? От тебя услуги?

— Всунула мне в руку полтинник, тот полтинник, который я вчера отдала маме — и еще кое-что…

— Что еще, Ханеле?

"Ханеле" в устах Ривке верный ключ, чтоб раскрыть сердце Ханэ.

— Письмо… И чтоб я отдала это письмо в строжайшей тайне.

— И ты взяла?

— Подожди… Она заучила со мною адрес — ведь я писать не умею: Герман… другое имя я уж забыла… улицу также… но, кажется, номер сорок…

— Ты взяла и отдала? — спрашивает Ривке со скрытым испугом.

— Не так скоро, — отвечает Ханэ наивно. — Долго искать пришлось.

Но не это интересует Ривке.

— Он холостой? — спрашивает она резко.

— Откуда мне знать? Должно быть…

— Он живет один? С усиками?

— Кажется… да. Он сам открыл мне. Я только нажала белую пуговку — это она меня научила.

— Он взял письмо?

— Взял.

— Дал ответ?

— Он не дал ответа… напишет по почте, сказал он. Но он так обрадовался письму… На радостях попросил меня в комнату, усадил на стул…

— Зачем?

— Он был очень рад! Он даже гладил мои волосы, — как мама делает иногда, в субботу или в праздник, когда у нее есть время… Потом он смеялся и даже поцеловал меня… в губы… прямо в губы… потом в глаза. "Красивые глаза", говорил он…

Ривке лежит, точно окаменелая

Ханэ задумывается немного, потом доканчивает:

— Но потом, когда он хотел расстегнуть мне блузку и засунуть руку, я застыдилась и убежала. Он забыл запереть дверь…

— Слава богу, слава богу! — шепчет Ривке с заглушенным плачем.

— Что ты говоришь, Ривке?

— Ничего, Ханэ.

— Скажи мне только, Ривке, зачем это он руку хотел засунуть?..

— Молчи! — перебивает ее Ривке с испугом.

. . . . . . . . . . . . .

К счастью, старик не слышит. Он погружен в свои псалмы. Прочитывает стих и тут же переводит.

"Нет в устах их истины… Сердце их — пагуба; гортань их — открытый гроб", яма, значит, чтоб проглотить… и "языком своим льстят"…

Ривке лежит бледная, со стиснутыми зубами и прислушивается.

Ханэ смотрит на нее перепуганная…

Если не выше ещё…

(Из хасидских рассказов)

1894

Перевод с еврейского С. Фруга.

И ежедневно на рассвете во время слихос немцовский рабби исчезал.

Его не видно было нигде: ни в синагоге, ни в обеих молельнях, ни при богослужении на частной квартире, а дома и подавно. Двери оставались открытыми, входил, кто хотел. Краж не случалось, хотя в доме не оставалось ни живой души.

— Где может быть рабби?

Где ему быть? Конечно, на небе. Мало ли дела у него там перед "страстными днями"! Мало ли о чем позаботиться надо! Евреям, не сглазить бы, нужно пропитание, спокойствие, здоровье; нужно удачно детей сосватать. Хотят евреи быть добрыми и богобоязненными. А грехи ведь велики, и дьявол тысячеглазый видит все и доносит и обвиняет…

Кому же заступиться, если не рабби?

Так думают все.

Но появился однажды литвак, — смеется. Ведь вы знаете литваков: книг нравоучительных не очень уважают, зато голову набивают себе талмудом да раввинской письменностью. И вот этот литвак приводит доказательства из талмуда, прямо в глаза тычет, что даже Моисей-законодатель — и тот при жизни не мог взойти на небо и достигал лишь высоты на десять локтей ниже небесного свода… Ну, поди спорь с литваком!

— Все-таки, — спрашивают литвака, — куда же девается рабби?

— Да мне что? — отвечает он, пожимая плечами. Но тут же (на что литвак способен!) решает разузнать, в чем дело.

* * *

В тот же день, сейчас же после вечерней молитвы, литвак прокрадывается в комнату рабби. залезает под кровать и лежит: надо обождать всю ночь и выяснить, куда девается рабби и чем он занимается в это время.

Другой, может быть, задремал, проспал бы момент, литвак же находчив: лежал и повторял наизусть целый талмудический трактат, — не помню уже, какой именно.

На рассвете слышит: стучат — зовут к слихос. Рабби давно уже не спит; с час слышно, как он вздыхает. Кто когда-нибудь слыхал вздохи немировского рабби, знает, сколько народной скорби, сколько мук в каждом его вздохе. Душа изнывает, внемля этим вздохам. Но у литвака ведь железное сердце, — слушает и продолжает лежать. Лежит и рабби; рабби на