Исаак Башевис-Зингер - Враги. История любви Роман

Мистер Пешелес говорил тихо и быстро. Он выплевывал слова, как горошины. Его рот ввалился, нижней губы почти не было видно. Он улыбался с умным видом и снисхождением богача, пришедшего в гости к бедняку. Весь разговор происходил у двери.

— Я лучше пойду, — сказала Тамара.

— Не торопитесь, не надо уходить из-за меня, — отозвался мистер Пешелес. — Я уже не молодой человек, а вы юная красивая женщина и все такое прочее, но не надо от меня убегать. Я не медведь и, как говорится, не ем людей.

— Заходите, садитесь, — сказал Герман. — Не уходи, Тамара, — продолжил он. — Я вижу, что не хватает стульев, но мы скоро перейдем в другую комнату. Одну секундочку!

Герман оставил всех на кухне, а сам пошел в среднюю комнату. Ядвига стояла посреди комнаты. Она больше не плакала, но глядела на дверь в смятении и тревоге, с крестьянским страхом перед городом и его сложностями. Она спросила:

— Кто там?

— Соседка, миссис Шраер. Она привела с собой какого-то мужчину.

— Что ей нужно? Я не могу никому на глаза показаться. Посмотри на мое лицо!

— Они не хотят уходить, дикари!

— А пани Тамара еще не ушла? Ой, я сойду с ума!

— Только этого мне сейчас не хватало…

Герман вернулся на кухню. Госпожа Шраер уже сидела на стуле за кухонным столиком. Попугай Войтуш уселся Тамаре на плечо и дергал ее за сережку. Герман услышал, как мистер Пешелес говорит Тамаре:

— Всего несколько недель назад? Вы не выглядите новенькой. В наше время, когда кто-нибудь только приезжал в Америку, его было видно за милю. Мир, как говорится, переменился. Вас можно легко принять за американку, абсолютно.

— Что вы! Здесь я чувствую себя чужой…

— Ядвига плохо себя чувствует… Она, скорее всего, не выйдет, — начал Герман, сам не зная, к чему приведут эти слова. — Но может быть, вы пройдете в спальню? Там будет удобнее.

— Удобнее? — подхватила миссис Шраер. — Гитлер научил нас довольствоваться минимальным комфортом…

— Вы приехали оттуда, да? — спросил Герман.

— Да, оттуда, — повторила миссис Шраер.

— Из лагерей?

— Из России.

— Где именно вы были в России? — спросила Тамара.

— В Джамбуле.

— В лагере?

— И в лагере тоже. Я жила на берегу.

— Отец Небесный, я тоже жила на берегу! — воскликнула Тамара. — Вместе с раввиншей из Цевкува и ее сыном.

— Ну, мир тесен, мир тесен! — Мистер Пешелес даже хлопнул в ладоши. У него были маленькие руки с длинными пальцами и ногтями со свежим маникюром. — Россия вроде бы страна большая, но, когда встречаются два беженца, всегда оказывается, что они или родственники, или были в одном лагере, или еще что-нибудь подобное. Знаете что? Давайте все-таки пойдем к вам, — обратился он к миссис Шраер. — Я пошлю за бубликами, лососем и за бутылочкой коньяка. Раз уж вы обе из Джамбула, у вас будет о чем поговорить. Пойдемте с нами мистер… э-э-э… Бродер. Я запоминаю людей, но забываю имена. Однажды я забыл, как зовут мою собственную жену.

— Это забывают все мужчины, — отозвалась миссис Шраер, подмигнув.

— К сожалению, я не смогу спуститься, — сказал Герман.

— Почему нет? Берите свою жену и спускайтесь. Христианка, принявшая иудаизм в наше время, — это впечатляет. Ходят слухи, что вы жили у нее на сеновале в течение двух лет и тому подобное. Какие книги вы продаете? Меня интересуют редкие книги, однажды я купил книгу с автографом Линкольна. Я люблю посещать аукционы. Мне говорили, что вы пишете. Что вы пишете?

Герман хотел ответить, но зазвонил телефон. Тамара сделала шаг вперед. Войтуш взлетел с ее плеча. Телефон находился рядом с кухней, в узком коридорчике, ведущем в спальню. Как бы тихо Герман ни разговаривал, в кухне все было слышно. Герман разозлился на Машу. Что она названивает? Она же знает, что он приедет… Может, вовсе не отвечать? Несмотря на это, он поднял трубку и сказал:

— Алло!

Ему тут же пришло в голову, что это может быть Леон Торчинер. «Вот ведь проклятый денек», — сказал себе Герман. С того дня, когда Леон Торчинер позвонил и встретился с ним в кафетерии на Серф-авеню, Герман каждый день ждал, что тот опять позвонит. Герман ясно почувствовал, что Леон копает под него, следит за ним, плетет интриги. Иногда у него возникало смутное ощущение, будто Леон слышит каждое его слово…

Из трубки раздался мужской голос, но не хриплый глубокий голос Леона Торчинера, а громовой бас.

— Is this mister Herman Broder?

— Yes.[128]

— Это рабби Лемперт.

Наступила тишина. На кухне все молчали.

— Да, рабби Лемперт.

— То есть у вас есть телефон, и не в Бронксе, а в Бруклине. Эспланада два — это где-то на Кони-Айленде.

— Мой земляк переехал, — пробормотал Герман, зная, что эта ложь ни к чему не приведет и лишь повлечет за собой новые трудности.

Раввин покашлял и пробурчал:

— Переехал и установил телефон. Sure, sure,[129] я, конечно, damn fool,[130] но не настолько damn fool, как вы думаете. Мистер Герман, — раввин повысил голос, — вся эта комедия, которую вы играете, бесполезна, совершенно бесполезна. Я знаю все, абсолютно все. Вы женились и даже не сообщили мне, чтобы я пожелал вам счастья. Кто знает? Я бы, наверное, подарил вам хороший подарок, подарок для жениха, как это называлось раньше. Но если вы так хотите, это ваша право, как говорится, рецойной шел одем зе квойдой…[131] Я вам звоню потому, что в вашей статье о каббале вы допустили несколько ужасных mistakes — ошибок, которые не к лицу ни вам, ни мне.

— Каких ошибок?

— Я не могу вам сказать сейчас. Мне позвонил рабби Москович. Статья уже набрана и отдана в печать. Завтра должны были отсылать сборник переплетчику. И вдруг они нашли mistakes, им надо будет вынимать pages[132] и переделывать весь журнал, исключив статью. Вот как вы работаете на меня.

— Рабби Лемперт, мне очень жаль, но, если так произошло, я отказываюсь от работы. Вы мне ничего не должны за то, что я сделал до этого.

— А чем это мне поможет? Я рассчитывал на вас. Я верил в вашу аккуратность. Почему вы невнимательны? Я вас нанял для того, чтобы вы делали research[133] и не выставляли меня перед всем миром дураком и невежей. Вы сами знаете, что я busy[134] и…

— Не знаю, какие ошибки я допустил, но если они есть, я больше не вправе заниматься этой работой.

— Где мне теперь взять нового человека? У вас были тайны от меня, что это за тайны? Если вы любите женщину, в этом нет греха. Я не фанатик и не выискиваю грехи. Я принял вас как друга и открылся перед вами, но вы мне втюхали историю с земляком, жертвой Гитлера и другие глупости. Здесь, в Америке, у людей нет секретов. Все знают, чем занимается и президент, и каждый из нас. Здесь тайны есть только у гангстеров. Не хочу вас обижать, это свободная страна, но почему я не могу знать, что у вас есть женщина? По меньшей мере, у меня есть право пожелать вам счастья.

— Конечно. Большое спасибо.

— Почему вы говорите так тихо? У вас болит горло?

— Нет, нет…

— Я вас предупреждал много раз, что не могу работать с человеком, который не хочет дать мне свой адрес и телефон. И потом, вы же не Аль Капоне, а я не — как его зовут? — Датч Шульц[135]. Мне нужно сейчас же к вам заехать, скажите, где вы живете. Может быть, мы сможем что-то исправить, они согласны подождать с публикацией несколько часов.

— Я живу не здесь, а в Бронксе…

Герман почти шептал в трубку. У него пересохло горло, язык прилип к нёбу. На лбу и на шее проступил пот. Он почувствовал, как намокает рубашка. Раввин подождал немного.

— Снова в Бронксе? Где в Бронксе? Я вас решительно не понимаю.

— Не буду вам объяснять. Здесь я только временно.

— Временно? Моя мама говорила: в тихом омуте черти водятся. Что с вами? У вас две жены?

— Может быть.

— О’кей, а когда вы будете в Бронксе?

— Сегодня вечером.

— Дайте мне адрес. Раз и навсегда! Пора положить конец этой ерунде!

Герман, поколебавшись, дал Машин адрес. Он прикрыл трубку рукой, чтобы его слова не были слышны на кухне.

— Во сколько вы там будете?

Герман ответил.

— Это точно или вы опять меня обманываете?

— Нет, я буду там.

— О’кей, я подъеду. И не нервничайте. Я не отберу у вас вашу жену. Если я работаю с кем-то, я имею право прийти к нему домой поздороваться. И вообще, я — раввин, а не случайный прохожий. Я бы мог сделать для вас больше, чем вы думаете, если бы вы прекратили свои выходки.

— Спасибо, увидимся позже, гуд бай.

Герман вернулся на кухню и увидел Ядвигу. Она вышла из гостиной, ее лицо и глаза все еще оставались красными. Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела в сторону коридора, по всей видимости прислушиваясь. Герман услышал, как госпожа Шраер спрашивает Тамару: