Арабская романтическая проза XIX—XX веков - Адиб Исхак

Джихан обладала редким даром отделять от мелочей главное. Мягкая и тактичная от природы, она отнюдь не грешила излишней уступчивостью в серьезных делах; беспринципность не была, как говорят, ее принципом. По крайней мере в одном вопросе — свобода женщины и все, что с этим связано, включая отмену гарема, борьбу за единобрачие, против невежества и распущенности турецких мужчин, — Джихан была непоколебима. Никакая сила на земле не смогла бы изменить ее убеждений, — здесь не было места уступкам и компромиссам.

Решительность и прямота, привитые Джихан западным воспитанием, были близки складу характера генерала фон Валленштейна. Как тот перенимал восточные обычаи, так Джихан усваивала западные — оба во имя достижения своих заветных мечтаний. Средства, которыми они пользовались, были различны, цели во многом сходны. И каждый из них не подозревал, что ради этих стремлений — нравственных ли идеалов или политических целей — перенял часть характерных черт другого, пожертвовав цельностью натуры собственной. Заимствованный у Запада образ действий помогал Джихан в борьбе за воплощение ее высокой мечты, — усвоенные на Востоке обычаи отвечали политическим замыслам генерала. Мечты всегда прекрасны, пока они остаются мечтами… Но следует ли пытаться изменить свою природу ради их осуществления — решить не просто, здесь нужно оценивать, какие используются средства и к каким последствиям все это может привести. Добьются ли своего наш западный герой и турецкая героиня, если пустят в ход хитрость, лесть и коварство, стараясь обмануть друг друга и себя самих? Можно ли достичь высоких духовных целей, если, стремясь к ним, каждый будет думать лишь о себе? И возможно ли вместить, примирить в душе все унаследованное и приобретенное от Запада и Востока, — даст ли противоречивое сочетание этих качеств то, к чему стремятся Джихан и фон Валленштейн: радость и счастье, славу и власть?.. Наше повествование не предлагает ни нравственного, ни социального решения этих вопросов — оно не более чем правдивый рассказ о происшедших событиях…

Ни к кому из сестер милосердия в госпитале — немок или турчанок, христианок или мусульманок — не относились раненые с такой сердечной любовью, как к Джихан. Она была их кумиром, который они боготворили; день, когда не видели ее лица, считался черным, полным печали. Один из раненых как-то сказал: «Будь в небе хоть тысяча солнц, ни одно не затмило бы наше солнышко — Джихан!» В глазах этих несчастных их любимица олицетворяла собой все радости жизни, ее образ служил целительным бальзамом для их ран, ей поклонялись почти как божеству.

— Здоровье вернулось ко мне, госпожа!

Это сказал смуглый солдат, принимая от Джихан розу вместе с коробкой сигарет и благодарно пожимая щедрую руку.

— Завтра отправлюсь на фронт. Может, не доведется тебя больше увидеть, но, спасибо, возьму с собой эту розу: она напомнит мне твою красоту. С твоим именем буду защищать родину. Ну, а если суждено мне вернуться сюда тяжелораненым, то буду рад увидеть тебя, госпожа, хоть перед смертью.

Джихан откинула вуаль и поцеловала солдата на прощание. Потом подошла к офицеру, который сидел в кресле, и приколола ему на грудь розу.

— Я прочитал вашу статью в разделе полемики, — обратился к ней офицер. — Замечательно! Она никого не может оставить равнодушным. Я понял, в чем суть дела, госпожа, и теперь целиком на вашей стороне. Мне ясно: новое поколение должно расти, не зная рабства, окруженное святой любовью. Обещаю вам, у меня будет только одна жена. Единобрачие — путь к нашему возрождению и прогрессу.

— Откуда только взялся такой глупец, который позволил другой женщине разрушить счастье этой благородной госпожи?

Голос принадлежал смуглолицему черноглазому юноше, который лежал на соседней койке, весь в бинтах, и смотрел на них. В это время старшая сестра милосердия, уже немолодая немка с добрым, приветливым лицом, сопровождавшая Джихан при обходе и почти ничего не понимавшая по-турецки, жестом подозвала к себе девушку, работавшую в этом отделении, чтобы та выяснила, чего хотят раненые. Когда недоразумение рассеялось и ей стал ясен смысл беседы Джихан с офицером, она лишь всплеснула руками:

— Боже мой, вы еще успеваете писать статьи для газет!

Но Джихан не слышала ее слов — она уже помогала сесть на постели пожилому раненому. Наконец тот устроился поудобнее, но не отпустил ее руки.

— Ты сестра Маджид-бека, — произнес он, — нашего славного героя Маджид-бека… Он был моим командиром, госпожа, и я своими глазами видел его гибель — да будет милостив к нему Аллах и да будет это горе последним твоим несчастьем! Он погиб за нас, защищая своих солдат от жестокости варваров-немцев, этих псов, будь проклят прах их предков!..

Его голос сорвался, и дрожь прошла по телу, словно перед ним вновь встала картина пережитого ужаса.

Старшая сестра, понявшая на этот раз смысл сказанного, уже спешила на помощь Джихан. Вместе с ней она помогла раненому опереться на подушку, сказав ему что-то ласковое по-немецки. Раненый не понял слов, но тихий голос и добрая улыбка успокоили его.

«Какая мягкость и благородство, — подумала Джихан, отирая слезы. — Турецкая женщина не смогла бы ухаживать за человеком, быть к нему неизменно доброй, если тот поносит ее предков. Какое величие души!»

Однако внезапный порыв умиления быстро прошел. «Это величие, — услышала она голос рассудка, — не дано немцам от природы, оно воспитано долгой, сознательной выучкой. Выдержка — основа их воинского устава. Уж если чему удивляться, так это их совершенному владению своими чувствами».

Джихан направилась в гардеробную, чтобы переодеться — ее роль в госпитале отнюдь не сводилась к раздаче сигарет и цветов или к утешительным разговорам и улыбкам, — нет, у нее была и другая, более важная работа — уход за ранеными. В этом деле Джихан не была новичком: в свое время она помогла учредить курсы сестер милосердия для девушек Стамбула, где вместе учились и мусульманки, и христианки. Когда она сама закончила эти курсы, ей разрешили накладывать повязки, работать с хирургическим инструментом.

Выйдя из палаты, Джихан столкнулась с немецким врачом.

— Надеюсь, новость, которую я слышал, достоверна, — начал он. — Наш генерал — великий человек, почитаемый всеми герой…

Джихан неопределенно улыбнулась, пытаясь скрыть свои чувства за маской любезности.

— Хотя наш бесстрашный герой, — продолжал немец, — одержал немало блестящих побед, вы на сегодняшний день самое великое его завоевание, с чем и позвольте вас поздравить!

— Благодарю за добрые слова, однако о последней победе генерала пока не объявлено официально — эта новость, может быть, сильно преувеличена, — сказала Джихан и повернулась к стоявшему рядом турецкому врачу, чтобы немец не успел заметить ее смущения. Только в газетных статьях она была по-настоящему бесстрашна и откровенна, лишь там она могла смело выражать свои мысли и