Свидетельство мертвеца - Грант Аллен

— Тогда сделайте это признание — для меня! — воскликнула Хильда. — Сделайте его для меня! Я не прошу этого как милости — но настаиваю как на своем праве! Я ТРЕБУЮ от вас этого!

В этот момент Хильда была неузнаваема. В своем белом платье медицинской сестры она стояла у постели умирающего не как сестра милосердия — а как судия, как ангел, который является к человеку в миг смерти, чтобы взвесить его душу.

Вновь повисла пауза — но потом Себастьян, сдаваясь, проворчал слабым голосом, в котором слышалось какое-то совершенно неуместное сейчас житейское неудовольствие:

— Ну ладно. И кто же будет свидетелями? Ты, конечно, уже решила, кого именно надо пригласить?

Судя по всему, он угадал. Хильда ответила без колебаний, явно продумав все заранее:

— В число свидетелей должны, во-первых, войти те, кто сможет и захочет поведать миру правду об этой уже подзабывшейся истории; во-вторых — уважаемые незаинтересованные люди, показания которых будут приняты как безусловно авторитетные; в-третьих — официальные лица. Значит, в данном случае при вашем признании должен присутствовать присяжный поверенный и врач из Плимутского центрального госпиталя, который подтвердит, что вы пребываете в здравом рассудке. А кроме них — мистер Орас Мэйфилд, адвокат, защищавший моего отца, и доктор Блейк Кроуфорд, который лично наблюдал за тем медицинским экспериментом, когда вы…

— Но, Хильда, — впервые позволил себе вмешаться я, — ведь может оказаться, что они не сумеют бросить все и срочно приехать сюда из Лондона. Они — занятые люди, и, вполне вероятно, у них есть неотложные дела…

— Надеюсь, они все же приедут — если я возьму на себя оплату всех расходов. Что мне эти деньги, Хьюберт, что мне любые деньги по сравнению с делом всей моей жизни?!

— А время?! Представьте, что мы все-таки опоздаем…

— Какое-то время у нас все же есть — около двух суток. Телеграммы можно отправить сразу же. Я хочу, чтобы было сделано не какое-то тайное признание, которое вполне может и не сработать — но открытое, официальное заявление, подтвержденное самыми уважаемыми свидетелями. Если нам удастся добиться этого, все будет хорошо; если нет — значит, дело всей моей жизни претерпит крах. Но пусть уж лучше это случится потому, что я следовала намеченному плану, чем потому, что я решила хоть в чем-то отступить от него!

В растерянности я посмотрел на осунувшееся лицо Себастьяна. Старый профессор медленно склонил голову.

— Да будет так. Она завоевала свое право на такой выбор, — сказал он, откидываясь на подушку. — Пусть она действует, как считает нужным. Я скрывал истину в течение многих лет, Камберледж, и делал это во имя науки, для ее пользы. Не знаю, является ли это оправданием, но смягчающим обстоятельством, наверное, может быть названо… Могло быть названо. Сейчас я слишком близко к смерти, чтобы уйти с ложью, а наука — что ж, она ничего не приобретет и ничего не потеряет от моего признания. Я славно послужил ей, дети мои, но теперь она уже не нуждается в моих услугах. Мэйси, поступай как знаешь. Я принимаю твой ультиматум.

* * *

Мы немедленно телеграфировали в Лондон. К счастью, оба — и врач, и адвокат — оказались сейчас свободны. Более того, они живо заинтересовались этим случаем.

К вечеру Орас Мэйфилд уже прибыл в Саутгемптон. Мы обсудили с ним сложившуюся ситуацию.

— Хорошо, Хьюберт, мой мальчик, — сказал он. — Я все понял. Женщина, как мы знаем, способна на многое…

Адвокат улыбнулся своей такой знакомой улыбкой, делающей его удивительно похожей на толстую жабу — впрочем, добродушную, приветливую и крайне располагающую к себе.

— Скажу вам честно, Камберледж: если наша юная Йорк-Баннерман преуспеет в том, чтобы добиться от Себастьяна признания в убийстве — это вызовет у меня искреннее профессиональное восхищение, — он немного помедлил, выжидающе глядя на меня, не получил в ответ никакого подтверждения и счел нужным уточнить: — Вы понимаете разницу между «профессиональным восхищением» и «полным доверием», молодой человек? Если да — то, заметьте, насчет последнего я не говорю ни слова. Строго между нами: факты, известные мне, на самом-то деле всегда допускали только одно объяснение…

— Что ж, вскоре увидим: ждать осталось немного, — сказал я. — Опять-таки строго между нами: неужели вы считаете более вероятным, что мисс Уайд сумела убедить Себастьяна признаться в преступлении, которое тот никогда не совершал — чем что ей удастся убедить вас в невиновности вашего подзащитного?

Юрист любовно погладил мундштук своей трубки.

— Вы поразительно точно высказались, молодой человек. Дело обстоит именно так. Все свидетельства, фигурировавшие в деле нашего бедного друга, выставляли его, к сожалению, в абсолютно черном свете. Потребуется, знаете ли, очень и очень многое, чтобы заставить меня пересмотреть этот вывод…

— Но, конечно, признание…

— Ах да, разумеется, признание… Ну, в общем, позвольте мне сперва услышать это признание, а затем уже судить, хорошо?

Как раз на этих его словах Хильда вошла в гостиничный номер, где происходил наш разговор.

— С этим не возникнет никаких проблем, мистер Мэйфилд. И когда вы услышите его — думаю, вам придется устыдиться того, как скверно вы думали о своем подзащитном.

— О, мисс Баннерман, пожалуйста, отнеситесь к моей позиции без предубеждения! — похоже, адвокат все-таки был несколько смущен. — Я позволил себе такие высказывания лишь потому, что знаю: за пределы этой комнаты они не выйдут. Что до моей профессиональной позиции — то во всех своих выступлениях, и для суда, и для прессы, я всегда настаивал на невиновности вашего отца.

Это объяснение было, безусловно, абсолютно корректным юридически — но такая корректность не для женского сердца.

— Он и БЫЛ невиновен, — ответила Хильда, гневно нахмурив брови. — Зная моего отца, вы могли бы в это просто поверить, а являясь его адвокатом, должны были доказать. Ничего этого вы не сделали. Но если вы сейчас пойдете со мной — убедитесь, что я сделала и то, и другое.

Мэйфилд посмотрел на меня и украдкой пожал полными плечами. Мы последовали к двери вслед за Хильдой.

В комнате больного уже ждали другие свидетели, из которых я не был знаком только с высоким джентльменом суховато-строгой внешности, который оказался доктором Блейком Кроуфордом, коллегой Себастьяна по тому из исследований, которое вчера упоминала Хильда. Двух остальных я уже видел: это были присяжный уполномоченный и доктор Мэйби из здешней больницы, невысокий, подвижный и при упоминании имени Себастьяна пришедший в почти священный трепет — он явно и помыслить не мог, что судьба когда-либо сведет его со столь великим