Элизабет Боуэн - Житье человеческое

– Уж вы скажете, – благодушно заметила тетушка.

Энни отвернулась от Джеймсона. Потом вновь подалась вперед, ее сжатые руки отрешенно покоились на столе. Она подняла голову и смотрела вверх на желтый круг света на потолке. Лицо ее было в тени, свет падал лишь на подбородок и тонкую шею. Энни ничуть не привлекало то, за что ратовал Джеймсон, она не понимала, о чем это он. Глупенькой она не была, просто Джеймсон казался ей пустым болтуном. Став тенью Уильяма, она обрекла себя на нелегкую, одинокую, скучную жизнь. Джеймсон, постукивая ложечкой в такт своим словам, громко вещал о всеобщем братстве людей, но странный союз мужчины и женщины, союз, который создал Энни и сломал ее, был недоступен его пониманию. Джеффрис вдруг увидел ее – словно искра в желтом оплыве света, глаза блестят, желанная и близкая, она смеялась над ними.

– Все, о чем вы тут толкуете, – лукаво сказала тетушка, обращаясь к Джеймсону, – это социализм. Я, конечно, понимаю, вы шутите, но так можно дойти бог знает до чего. Знаете, не всегда уместны подобные разглагольствования, даже в шутку. Но что поделаешь – молодежь есть молодежь. Я и сама не прочь повеселиться.

Джейсон снова завелся: видно, он был полон решимости обратить тетушку в свою веру.

– Господи, – вздохнула Энни. Она повернулась и посмотрела на Джеффриса с мольбой. Тот ответил на ее взгляд, страдая от своего бессилия.

– Я тоже прислушиваюсь, – прошептал он.

– Шаги на тропинке слышны издалека.

– Разве вы не поняли, что идут двое?

– Поняла, но не хотелось в это верить.

– Может, мне выйти ему навстречу?

– Ни в коем случае. Он рассердится, что я впустила в дом чужих.

– Мы скоро уйдем. Чем я могу помочь вам?

– Ничем. Остается одно – ждать.

– Если бы я только мог сделать так, чтобы поскорее наступило утро, – воскликнул Джеффрис, сам не совсем понимая, что же он хочет этим сказать.

– Что? – равнодушно переспросила Энни. По ее щеке катилась слеза.

– Господи, ну что же вы так беспокоитесь!

– Беспокоюсь?! Мне не о чем беспокоиться. Он просто… где-то задерживается.

– Конечно, конечно, – ему хотелось как-то облегчить ей муку ожидания, накинуть тетушке мешок на голову или грохнуть об пол тикающие часы. Но ни того, ни другого он не мог сделать и потому сказал: – Нам пора, если хотим успеть на автобус, – встал, отодвинул стул и посмотрел на Джеймсона.

Трудно было уйти, и они мешкали в нерешительности – так пламя свечи дрожит и гаснет на ветру. Они взяли куртки, медленно натянули их. Крючки у очага снова опустели в ожидании хозяина. Энни провела ладонью по мокрому рукаву Джеймсона, вздохнула и пошла к двери проводить их. Тетушка осталась у неубранного стола, удивленная и обиженная.

– До свидания, – сказали они, и тетушка смотрела им вслед долго и печально, а потом взгляд ее обратился к привычным вещам. Выходя из комнаты, они оглянулись на нее в последний раз. Она неподвижно сидела, скрестив на груди руки, уставившись на лампу.

– Если мы встретим его… надо ли… можем ли мы… – бормотал Джеффрис, проходя мимо Энни, стоявшей в дверном проеме.

– Нет, – с горькой усмешкой ответила она, – ничего не надо говорить. Если встретитесь, значит, он возвращается домой.

– До свидания, – пробасил Джеймсон, протягивая Энни свою большую руку. – Вы были так любезны. Большое спасибо за чай и… за приют. Это было так любезно с вашей стороны.

– Не стоит благодарности, – рассеянно ответила она и так же рассеянно протянула Джеффрису руку. Он вздрогнул от прикосновения прохладных пальцев, хрипло сказал «до свидания» и шагнул за порог, в черную бездну, поглотившую его. Джеймсон протопал следом. Дверь громко захлопнулась. Скрипнула задвижка, звякнула цепочка. Они шли по тропинке, вытянув перед собой руки, как слепые. Глаза постепенно привыкали к темноте. Изгородь и канал показались еще более зыбкими, чем прежде. Тихо прикрыв калитку, они вышли на прибрежную полосу и быстро зашагали вперед, по-прежнему вразнобой шаркая по гальке. Воздух стал холоднее, дождь – плотнее и мельче. Казалось, бечевнику не будет конца, он все вился и вился перед ними. Внезапно их шаги зазвучали громче, под ногами была твердая дорога. Из темноты выступали очертания кирпичного завода. Просто не верилось, что тропинка кончилась.

– После чая чувствуешь себя бодрее, – сказал Джеймсон, впервые нарушив молчание.

– Гораздо лучше… Какой странный дом!

– Интересно, когда же он вернется?

– Этого мы не узнаем никогда.

Приятели нащупали узкий проход в заборе, выбрались на проселочную дорогу и пошли, шлепая по лужам и увязая в грязи.

– По ее словам, отсюда уже недалеко. Засиделись мы у них. Как думаешь, успеем на автобус?

– Трудно сказать. Джеймсон, что же, мы так и не узнаем, вернулся ли он домой?

Никто не ответил ему.

Они брели во мраке, звоном отдававшемся в ушах.