Стеван Сремац - Поп Чира и поп Спира

— Ради бога, Персида, с меня довольно извинения! Пера сватает нашу Меланыо, через неделю-другую и свадьбу сыграем — разве недостаточно с него, что ты, так сказать, из-под носа утащила зятя? Если на то пошло, то, откровенно говоря, я, ей-богу, ничуть не удивляюсь: ведь ему нелегко, всё же отец!

— Чира! Это уж совсем другое дело! Одно — наша Меланья, другое — ихняя деревенщина!.. Молодой человек хорошо воспитан, образован, подыскивает себе партию по своему вкусу, по своему воспитанию — то же самое сделала бы и я на его месте. Мы здесь, Чира, ни в чём не повинны, — юноша не слепой, он просто выбирал. А если бы эта ихняя что-нибудь собой представляла, неужели удовольствовалась бы она подмастерьем?!

— Э-э! Ты уже пересаливаешь!

— По-твоему, я пересаливаю! Я, значит, пересаливаю! Эх ты, мамалыга, мамалыга банатская! Значит, ты готов уже всё позабыть?.. Чира! Раз ненавидишь, нужно ненавидеть изо всех сил! Да, да! Всё напрочь! И бороду, и усы, и…

— Но его преосвященство владыка… епис…

— Какое там преосвященство!.. Какой владыка! Эх, я бы на твоём месте… Я бы уж показала… Да если бы там собрались все четыре вселенских патриарха и пятый римский папа, ты всё равно не должен робеть, Чира, раз ты прав! Нужно выложить им всё, что у тебя на сердце, что тебя терзает и гложет! Если ненавидишь, Чира, так не знай пощады! И усы не вздумай оставить — всё долой, всё! Всё!..

— Но, Персида…

— …А нашему Пере нужно сказать, чтоб сейчас же, с завтрашнего дня, отпускал волосы, — чтобы, когда придёт время, был готов и в дьяконы и в попы!

— Легко тебе! — вздохнул отец Чира.

— Всё, всё ему обрей, пускай на лысого мусульманина смахивает! В могилу лягу, Чира, — и там только об этом буду думать! Встану из гроба с бритвой и сама его оболваню, если ты не хочешь! Чтоб помнил, как на тебя бросаться.

— Эх, если уж ты кого ненавидишь, так прямо, как говорится, захлебываешься от ярости! — проговорил, ухмыльнувшись, поп Чира. Смешно ему стало, должно быть, когда он представил себе, как матушка Перса бреет отца Спиру и как тот отбивается. — Нет, нет! Ты просто страшная, когда ненавидишь.

— Да не мириться же! Может, ты этого хочешь, а я, видит бог, не хочу! Если я кого люблю — так точно пластырь на рану, а кого ненавижу — горше полыни!

— Побойся бога, Перса, скоро ведь тридцать лет, как с ними дружим.

— А хоть бы и тридцать раз по тридцать! Какое мне дело? Всё кончено. Что было, то прошло! «Разорванная дружба, — помню, говорила покойная мама (царство ей небесное, умная была женщина!), — не дырявый чулок, её не заштопаешь!» Нет, Чира, не бывает такого! «А возобновлённая дружба — это, дитя моё, — часто говорила мне покойница, — это, дитя моё, что подогретый картофель! Как из остатков обеденного картофеля не получится ужина, так и из подштопанной дружбы ничего не получится!» Нет, мой Чира, ничего из этого не выйдет. Что было, то было, Чира, и не дай бог, чтобы вернулось! — гремит матушка Перса.

— Однако страшно мне что-то, — замечает отец Чира, — никак с духом не соберусь… Не шутка ведь предстать перед преосвященнейшим! Разве я к этому приучен? А с моим везеньем ещё и виноватым останусь!

— Люди знают, что он виноват.

— Э, слабое это для меня утешение! Знаю я Спиру. Не сдастя он так легко! Вон какой толстый, а выскальзывает, словно угорь, которого тащат из воды. Тёртый калач! Не единожды выкручивался, и как раз, когда думалось, что ему крышка и сам, прости господи, Саваоф не поможет!.. Вот, скажем, помнишь… лет пятнадцать тому назад… в храмовой праздник тягался с крестьянами на палке в церковном дворе и всех перетянул? Сообщили епископу… И хоть бы что! А ещё раньше, помнишь наверно, когда запоздал на утреню?.. Я уж подумал: полетела борода, будто и не бывало! А он ещё и красный пояс в награду получил! Дуракам счастье — всяк это знает!

— Доиграется и он, Чира! Ох, доиграется, если есть бог, — а ведь есть же он! Только не уступай, доказывай свою правоту! Поглядела бы я на них, будь Спира хоть чуточку прав, — туго бы мне пришлось! Бежала бы я от этой Сиды куда глаза глядят!.. Одолеешь, Чира, только держись!

— Чувствую, несдобровать мне, — говорит поп Чира, — ни мне, ни Спире!

— Ты только береги этот зуб! Береги как зеницу ока! Это для тебя сейчас важнее всего на свете!

— Здесь он, у меня. Ношу с собой, не расстаюсь, будь он неладен! Да какой от него прок? Знаю ведь, что язык у меня будет как на привязи, словно колокол в страстную пятницу; и пикнуть не посмею, как только предстану перед его преосвященством.

— Эх, Чира, если бы я могла свой язык одолжить тебе!.. А когда туда ехать?

— Послезавтра двинусь.

— А насчёт подводы позаботился?

— Завтра поищу по селу.

— Гляди, время холодное… не лето… знаешь этих негодяев, мужиков!..

— Когда в дорогу, Спира? — спрашивает матушка Сида.

— Завтра, во имя божье, — со вздохом отвечает его преподобие.

— А ты приготовился? — допытывается она озабоченно.

— Да не совсем так, как хотелось бы, но…

— Хоть бы уж кончилась эта комедия. Очень я беспокоюсь, Спира! Уже дня три-четыре всё мне какие-то епископы снятся, парикмахеры да мыльная пена… Не к добру это!

— Э, выбрала в зятья парикмахера, вот и снится!

— Нет, не потому, а боюсь, как бы с тобой не разделались.

— Ну, до этого не дойдёт, — храбрится поп Спира. — Не дамся, покуда жив!.. Как же! Пущу к чёрту ланац-другой земли.

— Значит, всё-таки есть надежда?

— Вот-те и на! Как же ей не быть? Как говорится: колотися, бейся, а покуда жив, надейся! Поначалу я малость испугался — знаешь ведь, как всё было!.. Тебе-то я могу сказать… Виноват я. Виноват, сама знаешь… Виноват, чёрт подери! Крепился, покуда мог! Но как-никак, а отчаиваться не надо.

— А ты советовался с кем-нибудь?

— С кем же, если не смею никому рассказать, как оно было!.. Шаца — ребёнок… да и что он знает…

— Неужто больше не с кем?.. А как Аркадий… если с ним?

— Да, он куда надежней, ему только и решился рассказать, а кое-что он уже и сам знал.

— Ну и что он говорит?

— Да говорит, есть надежда. Дескать, ещё кое-что обмозгую. Сегодня скажет, что придумал.

— Ох, дай боже, чтобы путное получилось, — говорит матушка Сида и украдкой крестится. — Собрать в дорогу, как всегда?

— Давай, хоть мне и не до этого.

Глава восемнадцатая

Читатель увидит в ней, какие трудности приходится преодолевать человеку, который в ненастье вынужден спешно отправиться в путешествие

В это самое время входит Аркадий и спрашивает:

— Не нужно ли подводу поискать?

— Да, конечно! Только поторгуйся, не забудь. Знаешь ведь мужика! — отзывается отец Спира. — Прохвост он, теряет стыд и совесть, как увидит, что ты в нужде. Попадись, дескать, мне в лапы! И сам не знает, сколько запросить!

— Да кому вы это рассказываете? Не впервой мне с ними рядиться. Умею я поторговаться, и как ещё, не беспокойтесь! — похваляется Аркадий.

— Кого думаешь нанять? А? — спрашивает поп Спира.

— Да сейчас… по правде сказать, не очень-то, знаете, легко. Осенняя пора, дороги разбиты, грязь непролазная…

— Вот-вот, беда да и только!

— Как бы пригодились сейчас свои лошади с телегой! — вмешивается матушка Сида.

— Хе, об этом я, Сида, не раз думал, хе… да что поделаешь!.. К тому же и корма дороги; да ещё… те бачване заречные — вот кто наша главная помеха! Чуть прознают, что в Банате завелись у кого-то добрые кони, сразу налетят, анафемы! До чего засела в них эта проклятая страсть угонять лошадей у банатчан, просто диву даёшься! Ну пусть бы увели, угнали, чёрт их дери — так нет же, норовят ещё поиздеваться над хозяином. Вот Нецу, у которого месяца три назад коней угнали, мало того, что обокрали, ещё и сонного недоуздком связали, другим на потеху, а сами были таковы; домашним пришлось его выпутывать из сбруи. Вот оно как! А ещё в конюшне спал: решил самолично стеречь лошадей. До сих пор не смеет людям на глаза показаться от срама.

— А ещё оправдывается, — подхватывает Аркадий. — Лунатик, говорит, я, не слышу, что делается, когда задаю храповицкого. Можешь, говорит, спокойно запрячь меня в ломовую телегу — потащу без кнута и ничего, говорит, не почувствую! Ещё спасибо, мол, им, что обошлись по-человечески!

— Потому-то мне и неохота заводить собственный выезд, — отозвался отец Спира и, подойдя к окошку, вперил взгляд в стоявшую там стеклянную банку.

Наступила пауза.

Возможно, что одной из причин этой паузы были вышеизложенные размышления, но не менее веской причиной могло быть и то, что отец Спира, как всякий умный и экономный человек, не любил транжирить денежки. Летом всё было просто: всегда находилась оказия для путешествия, крестьяне постоянно ездили туда-сюда по своим делам. И когда его преподобию требовалась подвода, он попросту подсаживался к ним, ибо кто из прихожан решился бы отказать своему духовному отцу. Но в эту пору, в ноябре, редко кто даже запрягает лошадей, а если и запрягают, так разве только на свадьбу — попробуй тут воспользуйся случаем, просто беда! Всякий, к кому ни обратись сейчас, рассуждает отец Спира, непременно сдерёт с него и за прошлое, за то, что он бог весть когда проехал, не заплатив, — так что езда на даровщину может выйти боком.