Ванда Василевская - Звезды в озере

— Ничего я не знаю. Не иначе, как пустая болтовня. Выдумки просто, я полагаю…

Мультынючиха только качала головой:

— Знает Хмелянчук, знает что-то, хитрая лиса, только сказать не хочет! Уж я его знаю! Знаю, что он всегда говорил, а теперь на́ — совсем другое! Не зря это он так!

— А что мне? — пренебрежительно, с напускной беззаботностью сказала Гудзиха. — Не было у меня коровы — жила ведь, а заберут ту, что дали, — ну опять без коровы останусь, только и всего, — рассмеялась она.

Олексиха неодобрительно взглянула на нее:

— Старуха уж вы, а все ума не нажили. Такое скажете…

Паручиха ни словом не приняла участия в разговоре. Но, вернувшись домой, она зашла в хлев и присела на колоду.

— Что ж теперь будет, родная ты моя? — обратилась она к корове. Корова покосилась на нее большими коричневыми глазами, спокойно продолжая жевать.

— Неужто заберут тебя у нас?

Паручиха раза два шмыгнула носом и прижалась лбом к теплому, гладкому коровьему боку.

— Что же это будет, Пеструха?

В стойле было тепло, пахло навозом, сонно жужжали последние осенние мухи.

«Как же так? — смятенно думала она. — Дали, позволили самой выбрать, а теперь отнимут?»

Думалось, словно сквозь сон, и, наконец, она в самом деле задремала, прислонившись головой к коровьему боку. Разбудил ее кто-то из детей:

— Матушка, что это с вами? Спите?

— Не сплю, нет, — ответила она, протирая глаза. — Боже милостивый, неужто и вправду заснула?

Ей вспомнился давешний разговор. Она энергично высморкалась и, не обращая внимания на окруживших ее ребятишек, отправилась к Овсеенко. Не стучась, вошла в канцелярию. Овсеенко, с трудом разбиравший какое-то письмо, поднял глаза на вошедшую.

— Чего вам?

Она остановилась перед столом.

— Да я вот пришла спросить… Насчет этого скота.

— Какого скота?

— Насчет коровы.

— Какая опять корова?

— Да насчет моей Пеструхи-то. Вот которую вы мне дали из помещичьих.

— А что с ней, с вашей коровой?

— Пока вроде ничего. Вот я и пришла спросить, есть у нас советская власть или нет?

Овсеенко удивленно посмотрел на нее:

— Вы что, спятили?

— Не спятила я. А только спрашиваю, что же это за порядки такие — сперва давать, а потом отнимать? Это что же за насмешки над бедной вдовой! Вы, что ли, моих детей кормить будете, когда корову заберете? Да и на что вам она, эта коровенка?

— Да кто у вас собирается корову отнимать?

— Да вот советская власть. В Курках уже поотбирали, бабы говорят. И будто у нас тоже отбирать будут. Вот я и спрашиваю.

Овсеенко торжественно выпрямился за столом:

— Заявляю вам, что это провокация, обыкновенная провокация, ложные слухи, распространяемые врагами советской власти для подрыва доверия! Заявляю вам, что если вы будете продолжать распространение этих провокационных слухов, то я привлеку вас к ответственности! Понятно?

Паручиха очень мало поняла из его речи. Впрочем, ее интересовало лишь одно:

— Стало быть, корову не заберете?

— Я же вам ясно заявляю: провокационные слухи, распространяемые прихвостнями буржуазии, осколками капитализма, оставшимися еще на нашей территории! Никто ничего отнимать не будет. Я прикажу арестовать всякого, кто будет вести такие разговоры. Понятно?

— Ну, понимаю, понимаю, — обрадовалась Паручиха. — Значит, пусть ее в хлеву и стоит?

— А где же ей стоять! — заорал вышедший из терпения Овсеенко так, что Паручиха попятилась.

— Так я уж пойду, счастливо оставаться, товарищ! — сказала она и поспешно захлопнула за собой дверь.

«Пусть его злится, главное, что насчет коровы неправда».

В сенях она столкнулась с Хмелянчуком и надменно взглянула на него:

— А насчет коров-то неправда, как и говорила я.

— А я что? Разве я что другое говорил? Сплетни, больше ничего.

Овсеенко встретил входящего серьезным взглядом:

— Вот гляди, что делается. Провокация!..

— Что случилось? — удивился Хмелянчук.

— Распускают слухи о реквизиции скота. Ты слышал? Надо обратить на это внимание.

— Ничего не слышал, — солгал тот. — Паручиха, что ли, говорила?

— Она. Но я подозреваю, что это не от нее исходит. Говорят что-то о Курках…

Он задумался.

— А на эту Паручиху надо обратить внимание. Вроде и беднячка, но классовый враг умеет маскироваться, умеет проникать повсюду…

Хмелянчук понимающе кивал головой:

— Верно, верно.

Овсеенко облокотился на стол:

— Трудно работать, вот что я тебе скажу. Тяжело! Ты к людям всем сердцем, а они тебе…

— А вы бы не засиживались здесь, товарищ, так подолгу. Ведь вконец изведетесь от такой работы.

— Что ж делать? Да и куда мне пойти?

— Да хоть бы и ко мне… Сегодня как раз жена борщу с салом наварила, рюмочка-другая тоже найдется.

— Ну пьяница-то я неважный, — слабо возражал Овсеенко.

Но Хмелянчук, дружески обняв его за плечи, вытащил из-за стола.

— Посидим, побеседуем, оно и полегчает. Выпьет человек рюмочку, и в голове сразу прояснится.

— Рюмочку можно. А уж чтобы пить — это нет. Нельзя мне, брат. Я человек партийный.

— Само собой. Я и говорю — одну рюмочку.

— Что ж, одну рюмочку можно.

Рюмочек было выпито гораздо больше, и Овсеенко совсем размяк.

— Ну, брат, скажу я тебе, — тяжко… — лепетал он, нагнувшись к Хмелянчуку. — Ох, как тяжко! Вот я письмо сейчас получил — порицание. Будто бы предвыборная агитация плохо велась. Я им говорю: как же это плохо? Без малого сто процентов голосовало, в чем же дело? Так нет, уперлись: плохо!.. Кто-то здесь под меня подкапывается. А я что? Делаю все, что могу. По ночам не сплю, с людьми беседую…

— Верно, верно, — поддакивал Хмелянчук, непрестанно подливая из большой зеленой бутылки.

— Что я? Всю кровь, всю жизнь отдал бы партии. А меня… Письмо вот с выговорами: мол, не ориентируюсь в местных условиях. А ты скажи, как тут ориентироваться-то?

— Это конечно.

— Вот и ориентируйся, когда тут все наоборот. Бедняк — против тебя, разносит провокационные слухи… А вот у тебя хоть и земли много и кулаком тебя называют… Приходили и ко мне, приходили на тебя наговаривать…

Хмелянчук вздрогнул:

— Приходили, говоришь?

— Как же, приходили… Но я, брат, им сразу ответил: «Хмелянчук парень хороший, парень — золото. Что вы тут про него?..»

Овсеенко приблизил побагровевшее лицо к уху Хмелянчука:

— Знаешь, что я тебе скажу? Это они хотят лишить меня друга. Де-зо-риентировать…

У него заплетался язык. Хмелянчук долил рюмки.

— Нет, ты не подливай, не подливай, а то еще напьюсь. Как же так? Ведь партийный работник!

— Да чего ты? Водка слабенькая, такой водкой не напьешься, — успокаивал его Хмелянчук.

— Я не пьян ведь? Не пьян?

— Какое там пьян! Трезв, как рыба…

— Вот я и говорю: кто здесь пьян? Кто пьян? Я — нет. Ты тоже нет.

— Чего тут толковать о пьянстве…

— Правильно… Водка слабенькая, ты сам говорил… Я ведь чувствую. Ты, Хмелянчук, хороший парень. Ты мне скажи, как здесь, в деревне, с кулаками?

Хмелянчук немного поежился и, прищурясь, стал смотреть на закопченное ламповое стекло.

— Как тебе сказать, с кулаками… Какие у нас тут кулаки? Земля, сам видишь, пески да болота… Какой может быть кулак на такой земле?

— Вот, вот и я то же говорю… Взять хоть тебя. Ну какой ты кулак? Я и говорю…

— Оно, конечно, не все одинаковы… Какой-нибудь Рафанюк, к примеру…

— Рафанюк?

— Ну, муж этой Параски, знаешь?

— Ага, красавица Параска. Я заметил. Вот, знаешь, у меня жена дома… Эх, брат, не повезло в личной жизни, ну так не повезло…

Хмелянчук и сам осоловел. Он заметил, что хватил через край, подпаивая Овсеенко. Теперь его излияния приняли сугубо личный характер, а это вовсе не интересовало мужика.

Овсеенко сидел, устремив мутный взор на огонек лампы. Вдруг он вскочил из-за стола.

— Ну, брат, я засиделся, а работа не ждет. Надо идти.

— Я тебя провожу, — предложил Хмелянчук.

Овсеенко не возражал. Он высоко занес ногу, переступая порог.

— Что-то я устал… Тропинка у тебя какая узенькая…

— Ничего, помаленечку дойдем. — Обнимая покачивающегося Овсеенко, Хмелянчук уговаривал его, как ребенка: — Ничего, ничего, дойдем.

— Темно-то как, гляди! — удивлялся Овсеенко.

— Да ведь ночь уже.

— Темно… Классовый враг притаился во тьме… — бормотал Овсеенко, которого окончательно развезло на свежем воздухе.

— Верно, — поддакивал Хмелянчук, поддерживая обвисающего в его объятиях Овсеенко. Но тот вдруг обиделся:

— Ты что? Что ты меня, как пьяного? Я и сам дойду…