Дзюнъитиро Танидзаки - ЛЮБОВЬ ГЛУПЦА

— Да.

— Не будете дотрагиваться?

— Не буду.

— Если хоть немного дотронетесь, я сразу же прекращаю… Положите вашу левую руку на колено!

Я сделал, как она сказала, и работал только правой рукой. Начал водить бритвой вокруг ее рта.

Она сосредоточенно глядела в зеркало, как будто испытывая удовольствие от прикосновения бритвы, и спокойно давала себя брить. Я слышал ее дыхание, ровное, как у спящей, видел, как пульсировала жилка на ее шее под подбородком. Я был так близко от ее лица, что мог бы уколоться о ее ресницы. За окном, в сухом воздухе, ослепительно сияло утреннее солнце. Было так светло, что можно было сосчитать все поры на лице Наоми. Ни разу еще не случалось мне видеть лицо любимой женщины так отчетливо и подробно. Красота ее подавляла своей необычностью. Ее поразительно удлиненный разрез глаз, ее нос, возвышающийся подобно дивному зданию, две линии, соединяющие нос и губы, и, наконец, ярко очерченный алый рот, — все это составляло одно чудесное целое, все вместе было источником моих мук…

Я взял кисточку, сам не отдавая себе отчета в своих движениях, и густо положил на это лицо мыльную пену. Я с силой нажимал кисточку, но она двигалась мягко и упруго. Бритва ползла по нежному телу, как серебристое насекомое, с затылка переползла на плечи. Перед моими глазами предстала стройная, белая, как молоко, спина Наоми. Наоми может увидеть в зеркале свое лицо, но знает ли она, как прекрасна ее спина? Нет, наверно, не знает. Лучше всех это знаю я. Когда-то я каждый день обмывал эту спину горячей водой, так же, как сейчас, покрывал ее мыльной пеной. Мне казалось, я вижу на ее теле следы моей любви. Мои руки, мои пальцы свободно и радостно касались тогда этого прекрасного белоснежного тела. Быть может, и сейчас где-нибудь еще сохранился след моих прежних прикосновений…

— Дзёдзи-сан, вы дрожите. Держите себя в руках… — неожиданно раздался голос Наоми.

Я сам почувствовал, что голова моя затуманилась, во рту пересохло и все тело сотрясает какая-то странная дрожь. «Уж не схожу ли я с ума?» — со страхом подумал я. Я изо всех сил старался взять себя в руки, но меня бросало то в жар, то в холод.

Однако издевательства Наоми на этом не кончились. Когда я выбрил плечи, она откинула рукав, высоко подняла руку и сказала:

— А теперь под мышками.

— Под мышками?…

— Да, когда надеваешь европейское платье, нужно брить под мышками. Неприлично, если здесь видны волосы.

— Злодейка!

— Почему злодейка? Какой вы смешной… Мне холодно после бани, брейте скорее!

Я отбросил бритву и схватил ее за руку, вернее, вцепился в ее руку. Наоми, как будто ожидавшая этого, резко оттолкнула меня этой рукой. Мои пальцы все же коснулись ее, но были скользкими от мыла. Она еще раз оттолкнула меня к стене.

— Что вы делаете? — сердито крикнула она, поднимаясь. Я, вероятно, был бледен, но она тоже побледнела не на шутку.

— Наоми, Наоми! Умоляю тебя, перестань издеваться надо мной. Слышишь! Я буду подчиняться тебе во всем!..

Не помню, что я тогда говорил. Я говорил торопливо, скороговоркой, словно в горячечном бреду. Наоми слушала молча, стоя неподвижно, как столб, и ошеломленно глядела на меня.

Я бросился к ее ногам:

— Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь! Если ты не будешь моей, лучше убей меня!

— Вы — сумасшедший!

— Да, сумасшедший… Ну и пусть сумасшедший!

— Кто же захочет жить с сумасшедшим?…

— Ну, сделай, прошу тебя, сделай меня лошадью, покатайся на моей спине, как прежде!.. Если ты ни за что не хочешь снова принадлежать мне, подари мне хотя бы это! — И я опустился на четвереньки.

Сперва Наоми как будто подумала, что я на самом деле, сошел с ума Лицо ее сделалось мертвенно-бледным, в глазах, обращенных ко мне, отражалось нечто похожее на страх. Но вдруг ее лицо изменилось, стало вызывающе-дерзким, и она решительно опустилась мне на спину.

— Так хорошо? Да? — грубо спросила она.

— Хорошо!

— С этих пор вы будете слушаться меня, чего бы я ни потребовала?

— Да.

— Давать мне деньги, сколько бы я ни попросила?

— Да, да…

— Я смогу делать все, что мне захочется? Вы не будете вмешиваться в мою жизнь?

— Не буду.

— Вы станете называть меня не просто «Наоми», а «Наоми-сан»?

— Да…

— Даете слово?

— Даю.

— Так и быть, буду обращаться с вами как с человеком, а не как с лошадью, потому что я вас жалею…

И я, и Наоми, мы оба перепачкались в мыле.

— Теперь наконец-то мы снова стали мужем и женой… Теперь ты уже не убежишь от меня, — сказал я.

— Вы так страдали из-за того, что я убежала?

— О да, страдал! Одно время я думал, что ты уже больше никогда не вернешься.

— Ну, что? Теперь вы узнали, какая я страшная женщина?

— Да, узнал, слишком хорошо, узнал!

— Так помните же свое обещание — позволить мне делать все, что хочу… Если не будет по-моему, я опять убегу!

— Да, теперь мы будем просто «Наоми-сан» и «Дзёдзи-сан».

— Иногда будем ходить танцевать?

— Да.

— И я буду встречаться с друзьями… Вы не будете упрекать меня, как прежде?

— Да…

— Правда, с Кумагаем я все порвала.

— Вот как…

— Да, отвратительный парень! Теперь мне приятнее дружить с европейцами, чем с японцами.

— С Мак-Нейлом из Йокохамы?

— У меня много знакомых европейцев. Мак-Нейл нисколько не опасен.

— Как сказать…

— Ну вот, нельзя так подозревать всех и каждого. Раз я так говорю, значит, нужно мне верить. Хорошо? Ну, говорите, будете верить мне или нет?

— Буду, буду…

— Кроме того, у меня есть еще одно желание. Что вы собираетесь делать, когда уйдете со службы?

— Когда ты меня бросила, я хотел переехать в деревню, но теперь я этого не сделаю. Мы ликвидируем имущество в деревне и получим деньги наличными.

— Сколько это будет?

— Я думаю, тысяч двести — триста.

— Только-то?…

— Разве этого мало для нас двоих?

— И можно будет жить роскошно и развлекаться?

— Мне развлекаться нельзя. Ты будешь развлекаться, а я открою какую-нибудь контору. Я хочу вести самостоятельное дело.

— Я не хочу, чтоб вы вкладывали в него все деньги. Вы мне дадите определенную сумму. Хорошо?

— Хорошо.

— Половину. Если вы получите триста тысяч иен, то сто пятьдесят, если двести, то сто тысяч.

— Ты хочешь выяснить все до мельчайших подробностей?

— Конечно. Нужно с самого начала обговорить все условия. Ну, так как, согласны? Или вы не настолько хотите, чтобы я была вашей женой?

— Я уже говорил — я на все согласен…

— Если не хотите, так и скажите. Еще не поздно!

— Да говорят же тебе — согласен.

— Тогда вот еще что: этот дом нам не подходит, мы переедем в другой — моднее и шикарнее.

— Конечно.

— Я хочу жить в европейском квартале, в европейском доме, иметь красивую спальню и столовую, повара и боя!

— Да, но есть ли такие дома в Токио?

— В Токио нет, а в Йокохаме есть. Там в районе Яманотэ сдается один такой дом. На днях мы его посмотрим.

Я впервые понял, что с самого начала Наоми действовала по заранее обдуманному плану и вышла победительницей.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Прошло несколько лет. Мы перебрались в Йокохаму и сняли европейский дом в районе Яманотэ, который нашла Наоми, но жизнь наша становилась все роскошнее, и вскоре этот дом тоже стал для нас тесен. Некоторое время спустя мы купили в районе Хонмоку дом со всей обстановкой, который раньше занимала семья швейцарцев, и переехали туда. Во время Великого землетрясения район Яманотэ сгорел дотла, а в Хонмоку многие улицы уцелели. В нашем доме тоже всего лишь кое-где на стенах появились трещины, серьезных повреждений почти не было, так что, поистине, никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Как я и решил, я ушел со службы, ликвидировал имущество в деревне и вместе с несколькими старыми друзьями открыл фирму по производству и продаже электрической аппаратуры. В нашей фирме я был главным акционером, поскольку почти весь капитал вложил я, зато фактическую работу взяли на себя друзья, поэтому мне нет необходимости ежедневно бывать в конторе, но так как Наоми — не знаю почему — не любит, когда я целый день сижу дома, волей-неволей приходится раз в день заглядывать в контору. Обычно часов в одиннадцать утра я уезжаю из Йокохамы в Токио. Просидев час-другой в конторе, я часа в четыре еду домой. Когда-то я славился трудолюбием, по утрам всегда вставал рано, но в последнее время встаю не раньше половины десятого, а то и в десять часов. Поднявшись с постели, сразу же, в ночном кимоно, на цыпочках подхожу к спальне Наоми и тихонько стучу в дверь. Но Наоми любит поспать еще больше, чем я, и в этот час еще не проснулась. Иногда она спросонья что-то бормочет, а иногда продолжает крепко спать. Если она ответит, я вхожу в комнату и здороваюсь с ней, если ответа нет — ухожу и, так и не повидав ее, уезжаю в контору.