Тобайас Смоллет - Приключения Родрика Рэндома

— Пусть так! — сказала она. — Но, будь оно наилучшим шампанским, все равно это не вознаграждение за понесенный мною ущерб И репутация моя и здоровье пострадали от того, что меня незаконно потащили в тюрьму. В таком случае ни один невиновный человек не может почитать себя в безопасности, если судебный чиновник вправе безнаказанно оскорблять и притеснять его по злобе, из личной мести или по ошибке. Но, слава богу, я живу под защитой закона, который не потерпит, чтобы такие обиды оставались безнаказанными, и мне хорошо известно, каким путем добиться удовлетворения.

Мистер Волчер (так звали бейлифа), убедившись, что имеет дело с особой, которую не надуешь, стал очень мрачным и озабоченным и, подперев лоб рукой, погрузился в размышления, продолжавшиеся несколько минут, а затем выпустил залп страшных проклятий против старой суки — так назвал он нашу квартирную хозяйку, — доставившей ему ложные сведения. После долгих пререканий и ругани дело было передано на суд привратника, который, потребовав еще одну бутылку, приговорил бейлифа к штрафу, заставив его заплатить за выпитое вино, за наемную карету и вознаградить истицу двумя гинеями. Деньги были тотчас же внесены. Мисс Уильямс подарила одну гинею обеим свидетельницам и, положив другую в карман, поехала со мною домой, оставив бейлифа сетовать на свою потерю, хотя, в общем, он был доволен, что так дешево отделался, ибо эта история могла обойтись ему в десять раз дороже и вдобавок он рисковал лишиться места.

Эта гинея оказалась весьма своевременным подспорьем для нас, дошедших до крайней нужды, потому что еще до сего происшествия я либо заложил, либо продал для поддержания нашего существования шесть моих рубашек и все костюмы, за исключением бывшего на мне. Возмущенные поведением нашей квартирной хозяйки, мы первым делом позаботились о подыскании другого помещения, куда и перебрались на следующий день, намереваясь жить как можно более уединенно, пока не будет покончено с леченьем. Когда мы устроились в нашем новом жилище, я попросил ее закончить повествование об ее жизни, к которому она и приступила:

Успех нашего опыта с судьей побудил нас испробовать ту же уловку с другими, и моя девственность была продана пять раз с большою выгодой. Но недолго продолжалась жатва, потому что мое поведение получило огласку, и моя руководительница покинула меня ради какой-то новой добычи. Тогда я наняла квартиру близ Чаринг-Кросс за две гинеи в неделю и стала открыто принимать у себя гостей; но так как доходы мои были слишком невелики по сравнению с расходами, мне пришлось сократить последние и заключить сделку со слугами некоторых таверн, взявшимися доставлять мне работу, если я буду делить с ними прибыль. И вот я почти каждую ночь была занята с гостями, среди которых подвергалась всяческим унижениям, оскорблениям и опасностям, порождаемым пьянством, грубостью и болезнями.

Сколь печально положение куртизанки, обязанной умирять и сносить бешенство, дерзость и похоть и покоряться им! Так как мой дух был недостаточно подчинен воле, а разговоры моих кавалеров не приходились мне по вкусу, я не могла преодолеть отвращение к моей профессии, которое отражалось на моем, всегда омраченном, лице, и вызывало такую досаду у этих сынов веселья и разгула, что частенько со мной обходились невыносимо и с позором прогоняли меня вниз. Слуги из таверн, видя, что я не могу угодить их благодетелям, редко беспокоили меня приглашениями, и я оказалась почти всеми заброшенной. Чтобы поддерживать свое существование, мне пришлось продать часы, кольца, безделушки и лучшие мои платья.

Однажды вечером, когда я размышляла в одиночестве о грозившей мне нищете, меня вызвали — в дом свиданий, куда я и отправилась в портшезе, и там была представлена джентльмену в офицерском мундире, с которым превосходно поужинала, а затем, выпив полный бокал шампанского, легла спать. Когда на утро я проснулась, мой кавалер уже встал, и я, откинув полог, увидела, что его нет в комнате. Это обстоятельство привело меня в замешательство, но так как он мог выйти по какой-нибудь надобности, я добрый час ждала его возвращения, а затем в крайнем недоумении поднялась с кровати и позвонила. Слуга, подойдя к двери, обнаружил, что она заперта, и попросил впустить его, а я исполнила его просьбу, заметив с величайшим изумлением, что ключ торчит изнутри, как торчал он, когда мы ложились спать. Едва успела я осведомиться, где капитан, как слуга, растерянно тараща глаза, воскликнул:

— Как, мадам! Да разве он не в постели?

Убедившись, что его там нет, он бросился в смежный со спальней чулан, где окно оказалось открытым. Через это окно мошенник взобрался на стену, откуда спрыгнул во двор и бежал, предоставив мне уплатить не только по счету, но и за большую серебряную кружку и чашу для поссета, которые он прихватил с собой. Нет слов описать, в какой ужас я пришла, когда меня задержали как сообщницу вора, — ибо меня сочли сообщницей, — и доставили к судье, который, приняв мое смятение за доказательство виновности, приговорил меня, после краткого допроса, к заключению в Брайдуэлл и посоветовал как единственное средство спасти жизнь выступить «свидетелем короны» и обвинить соучастника.

Тут я решила, что небесная кара настигла меня и жизненный мой путь вскоре завершится позорной смертью. Эта мысль столь глубоко запала мне в душу, что на несколько дней я лишилась рассудка и думала, будто нахожусь в аду, терзаемая злыми духами; да и в самом деле, не нужно было обладать непомерным воображением, чтобы могла зародиться такая идея: из всех мест на земле Брайдуэлл больше всего соответствовал тому понятию, какое я давно составила себе о преисподней. Здесь я не видела ничего, кроме бешенства, мук и кощунства, не слышала ничего, кроме стонов, проклятий, ругани и богохульств. В этой адской среде я находилась под властью варвара, налагавшего на меня обязанности, которые я не могла выполнить, и затем бесчеловечно подвергавшего меня наказанию за бессилие. Часто меня секли до потери сознания и приводили в чувство ударами плети, а пока я лежала без памяти, мои товарки по тюрьме растаскивали у меня все, вплоть до чепчика, башмаков и чулков; я была лишена не только самых необходимых вещей, но и пищи, и несчастное мое положение описать нельзя. Никто из моих знакомых, уведомленных мною о моей беде, не оказал мне ни помощи, ни внимания, будто бы потому, что я была осуждена за кражу, а мой квартирный хозяин отказался выдать кое-какие мои платья, за которыми я послала, так как я осталась должна ему за неделю.

Подавленная несчастьем, я пришла в отчаянье и решила положить конец и моим страданьям и моей жизни; с этой целью я встала среди ночи, когда все вокруг меня, казалось, спали, и, привязав один конец носового платка к большому крюку в потолке для весов, на которых взвешивали пеньку, влезла на стул и, сделав на другом конце петлю, просунула в нее голову, намереваясь повеситься. Но не успела я приладить узел, как меня застигли врасплох и удержали две женщины, которые все время бодрствовали и догадались о моем намерении. Утром арестованным объявили о моем покушении и наказали меня тридцатью ударами плети; боль, а также сознание неудачи и позор отняли у меня рассудок и вызвали припадок буйного помешательства, когда я зубами отдирала мясо от своих костей и билась головой об каменный пол, почему принуждены были приставить ко мне сторожа, чтобы я не причинила еще какого-нибудь вреда себе или другим. Этот приступ буйства продолжался три дня, по истечении которых я стала тихой и угрюмой; но так как желание покончить с собой еще не угасло, я решила умереть голодной смертью и с этой целью отказывалась от всякой пищи. То ли потому, что никто мне в этом не препятствовал, то ли по слабости моей натуры — не знаю, но на второй день поста моя решимость значительно ослабела, а муки голода стали почти нестерпимы.

При таком критическом стечении обстоятельств в тюрьму была доставлена одна леди, с которой я завязала знакомство, когда жила с Горацио; в ту пору она занимала такое же положение, что и я, но впоследствии, поссорившись со своим любовником и не находя другого себе по вкусу, изменила образ жизни и открыла свою собственную кофейню среди сотни других в Драри, где угощала джентльменов кларетом, араком и полудюжиной отборных девиц, живших у нее в доме. Эта услужливая матрона, не позаботившись вознаградить некоего судью за оказываемое ей потворство, предстала перед судом трехмесячной сессии{39}, вследствие чего ее стайка девиц рассеялась, а она сама была приговорена к заключению в Брайдуэлл. Там она вскоре узнала о моем несчастье, подошла ко мне и, выразив сочувствие, стала подробно расспрашивать о моей судьбе. Пока мы с ней вели беседу, явился начальник и сказал мне, что человек, из-за которого я пострадала, схвачен, что он признался в краже и снял с меня всякие подозрения в сообщничестве, а потому он, начальник, отдал приказ освободить меня, и с этой минуты я свободна.