Девять рассказов - Джером Дейвид Сэлинджер

Думаю, что последние несколько строк (или кубических футов) моего письма заслуживают того, чтобы воспроизвести их здесь – синтаксис, пунктуацию и все такое.

…Кстати, если вы владеете французским языком, надеюсь, вы дадите мне об этом знать, поскольку я умею выражаться очень метко на этом языке, проведя большую часть юности в основном в Париже, во Франции.

Поскольку вас вполне очевидно интересует рисование бегущих фигур, чтобы передать эту технику своим ученицам в монастыре я прилагаю несколько нарисованных мной набросков, могущих быть вам полезными. Вы увидите, что они нарисованы довольно поспешно и они отнюдь не совершенны и не похвальны, но полагаю, они покажут вам рудименты того, к чему вы проявили интерес. К сожелению, директор школы, чего я весьма опасаюсь, не имеет никакой системы в методике преподавания. Я в восторге оттого, что вы уже так далеко продвинулись, но понятия не имею, чего он ожидает от меня в отношении других студентов, которые очень отсталы и в основном глупы, на мой взгляд.

К сожалению, я агностик; однако, меня, само собой разумеется, весьма восхищает издалека Св. Франциск Ассизский. Мне интересно, хорошо ли вы знакомы с тем, что он (Св. Франциск Ассизский) сказал, когда ему собирались выжечь одно глазное яблоко раскаленным докрасна железом? Он сказал следующее: «Брат Огонь, Бог сотворил тебя прекрасным, сильным и полезным; молю тебя, будь снисходителен ко мне». Ваша живопись, на мой взгляд, несколько напоминает его манеру речи, во многих приятных отношениях. Кстати, позвольте спросить, молодая дама на переднем плане в синем платье – это Мария Магдалина? Я, конечно, имею в виду картину, которую мы обсуждали. Если это не она, тогда я в досадном заблуждении. Впрочем, мне это не впервой.

Надеюсь, вы сочтете меня всецело к вашим услугам, пока вы студентка Les Amis Des Vieux Maitres. Откровенно говоря, я считаю, вы очень талантливы и даже ничуть не удивитесь, если пройдет не так много лет, как вы разовьетесь в гения. Я бы не стал давать вам ложную надежду в этом плане. В этом одна из причин моего вопроса о том, не Мария ли Магдалина молодая дама на переднем плане в синем платье, потому что, если это она, тогда боюсь, вы положились на свой зарождающийся гений несколько больше, чем на ваши религиозные наклонности. Впрочем, на мой взгляд, тут бояться нечего.

С искренней надеждой, что вы пребываете в полнейшем здравии, шлю Вам это письмо со всем моим уважением (подпись)

ЖАН ДЕ ДОМЬЕ-СМИТ

Штатный преподаватель

Les Amis Des Vieux Maitres

P.S. Чуть не забыл, что студенты должны подавать в школу конверты каждый второй понедельник. В качестве вашего первого задания не будете ли вы добры сделать для меня несколько набросков на открытом воздухе? Делайте их свободно и без усилий. Конечно, мне неизвестно, сколько времени вам дают на личное рисование у вас в монастыре и надеюсь, что вы мне подскажете. Также я вас умоляю купить те необходимые принадлежности, которые я взял на себя смелость посоветовать, поскольку я бы хотел, чтобы вы принялись за масло как можно скорее. Прошу извинить меня за такие слова, но я считаю, вы слишком страстная натура, чтобы рисовать одной акварелью и никогда не касаться масла. Я говорю это вполне безлично не имею в виду ничего дурного; вообще-то, я имел в виду сделать комплимент. Также, пожалуйста, пришлите мне все ваши прежние работы, какие у вас есть, так как мне не терпится их увидеть. Само собой разумеется, что дни будут невыносимы для меня, пока не придет ваш следующий конверт.

Если это не переступает границы дозволенного, я был бы очень признателен, если бы вы мне сказали, находите ли вы монашество очень удовлетворительным, в духовном плане, разумеется. Откровенно говоря, я изучал различные религии в виде хобби с тех пор, как прочитал тома 36, 44, 45 Гарвардской классики[61], с которыми вы, возможно, знакомы. Особенно меня восторгает Мартин Лютер, который был, конечно, протестантом. Пожалуйста, не обижайтесь на это. Я не исповедую никакого вероучения; делать это не в моей природе. И напоследок, пожалуйста, не забудьте посоветовать мне относительно ваших часов посещений, поскольку мои выходные свободны насколько я знаю и я могу случайно оказаться в ваших краях как-нибудь в воскресенье. Также пожалуйста не забудьте уведомить меня, владеете ли вы в разумной степени французским языком, поскольку относительно любых намерений и смыслов я сравнительно бессловесен в английском благодаря моему разнородному и по большей части безразличному воспитанию.

Я отправил письмо и рисунки сестре Ирме около трех тридцати утра, выйдя для этого на улицу. Затем, буквально вне себя от радости, я разделся одеревеневшими пальцами и упал в постель.

Прежде, чем я заснул, из комнаты Ёсёто снова донесся через стену стонущий звук. Я представил, как супруги Ёсёто приходят ко мне утром вдвоем и просят меня, умоляют выслушать об их тайной беде во всех ужасных подробностях. Я так и видел, как это будет. Я буду сидеть между ними за кухонным столом и слушать их по очереди. Я буду слушать, слушать и слушать, обхватив голову руками – и наконец, не в силах больше это выносить, я запущу руку в рот мадам Ёсёто, выну ее сердце и согрею его, словно птичку. Затем, когда все придет в норму, я покажу супругам Ёсёто работы Ирмы, и они тоже порадуются.

Это всегда бывает очевидно слишком поздно, но самая существенная разница между счастьем и радостью в том, что счастье твердо, а радость текуча. Моя начала просачиваться сквозь контейнер уже наутро, когда месье Ёсёто подрулил к моеу столу с конвертами двух новых студентов. Я тогда работал над рисунками Бэмби Крамер, причем вполне незлобиво, твердо зная, что письмо к сестре Ирме уже отправлено. Но я совершенно не был готов к тому, чтобы принять чудовищный факт: на свете есть два человека, рисующие даже хуже, чем Бэмби или Р. Говард Риджфилд. Чувствуя, как благодать покидает меня, я закурил в преподавательской комнате – первый раз за все время. Это, как будто, помогло, и я вернулся к работе Бэмби. Но едва я сделал три-четыре затяжки, как почувствовал, даже не поднимая взгляда, что на меня смотрит месье Ёсёто. А затем, в подтверждение моей догадки, я услышал, как отодвинулся его стул. Как обычно, я встал при его приближении. Он объяснил мне шепотом, ужасно действуя мне на нервы, что он лично не возражает против курения, но правила