Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

стол: все поплыло перед глазами. В последнее время такие головокружения случались у него довольно часто, и он не слишком их пугался. Не взглянув больше на юношу, он опять представил себе мысленно его выпуклые мускулы, упругую гладкую кожу молодого тела и, задумавшись, отошел к окну.

— Сколько вам лет? — спросил он.

— Двадцать три, — с готовностью ответила мать вместо сына. — Нынче весною минуло двадцать три.

— Многие поменялись бы с вами годами! — проговорил старый доктор. — И я поменялся бы.

— К вашим услугам, доктор!

Старый доктор словно не заметил насмешки.

— Поправитесь вы быстро, но с сердцем еще придется помаяться. Серьезные занятия спортом нельзя обрывать так внезапно, молодой человек.

— Какой смысл? — пожал плечами юноша. — Ну, какой смысл продолжать их?

— А до сих пор? До сих пор смысл был?

— Никакого. Жизнь вообще величайшая глупость.

— Вот видите, господин доктор! — всхлипнула мать. Глаза ее наполнились слезами. Она была в совершенном отчаянии. — Да зачем же тогда я спину гнула всю свою жизнь?! Даже хлеба кусок… хлеба насущного…

— Хватит тебе, мама! — раздраженно прервал ее сын. — Ты уже не в первый раз сообщаешь мне об этом.

Старый доктор чувствовал себя неловко. Он торопливо потянулся в карман за часами. У него была старомодная, но зато вполне надежная «омега» с серебряной крышкой. Бросив на часы беглый взгляд и даже не заметив, сколько показывают стрелки, он отвернулся от молодого человека и сказал, обращаясь только к матери:

— Ну, что ж… Особой беды нет… в том, что касается здоровья. Беда в другом, и источник у нее давний.

— О господи!.. — испугалась мать.

— Молодой человек любит только себя. Занят исключительно собой. Одним словом, эгоист. Себялюбец.

Маркович насильственно улыбнулся, одними губами. Чуть-чуть повернув голову, он смерил взглядом невзрачного старикашку, которому даже сидя доставал до плеча.

— Но, боже мой, он еще молод, — продолжал старый доктор, не взглянув на него. — Не будем же спешить с выводами, мы ведь тоже были молоды.

— Ну как же, нынешняя молоде-ежь! — протянул словно бы про себя Маркович, уже с откровенным вызовом.

— Может, как говорится, переболеет, — закончил старый доктор. В дверях он неожиданно обернулся: — Не следует так презирать старших, молодой человек! Подумайте лучше о том, что мы ведь трижды вынесли те двадцать — двадцать три года, которые вам и один раз вынести оказалось не под силу. А сравните — прежние времена и нынешние!..

Последние его слова заглушил треск радио. Маркович с нетерпением ждал, чтобы его оставили одного, и, не успел старый доктор переступить порог, пустил радио во всю мощь — как бы в ответ на сеанс психотерапии.

Поведение наглого юнца взволновало старого доктора до глубины души.

Он чувствовал, что существует какая-то великая — огромная и необходимая людям — истина, и был недоволен собой: вспоминая собственные слова, он сознавал, что не сумел приоткрыть перед молодым человеком эту истину. То, что он сказал, было, конечно, справедливо и уместно, но, увы, в ушах такого юноши звучало, несомненно, лишь нудными стариковскими поучениями.

Он сердился на молодого человека еще и потому, что, идя к нему с визитом, от души жалел его, подозревал за этой попыткой к самоубийству какую-то глубокую трагедию.

«Дерзкий щенок избалован сверх меры, — думал он сейчас с возмущением, — вот и вся беда. Сперва баловала мать… что ж, сама заварила кашу, самой и расхлебывать… В прежние-то времена из последних сил бились, только бы достигнуть чего-то, а эти, нынешние… этих государство просто подталкивает, яства всякие им на тарелочке подносит, нынче и министром недолго стать, была бы молодость, а остальное приложится. Слюнтяев, неженок воспитывают!.. Прежде ведь кто травился — обманутые влюбленные Да безработные пекарские подмастерья… еще учителя истории, что снег на улицах расчищали… А нынче и тут одно позерство. Чистая аффектация: мне, видите ли, жизнь надоела, так ее и разэдак… Чудовищно!»

Дойдя до угла, старый доктор оглянулся на кладбище, но пошел в противоположном направлении, по Церковной. Однако и беглого взгляда было достаточно, чтобы приметить, как славно зазеленели деревья вокруг кладбища, а одна развесистая акация, как ему показалось, уже зацвела. Пройдя несколько шагов, он обернулся еще раз, чтобы разглядеть получше, и понял, что ошибся: акация еще не цвела, просто листья ее желтовато светились в лучах заходящего солнца.

Охорашиваясь под легким ветерком, стояли покрытые молодой листвой деревья, и старый доктор на минутку загляделся на них. Иным виделось ему сейчас кладбище, куда со временем переселятся нынешние обитатели деревни, — оно казалось куда более приятным, уютным, можно сказать, привлекательным, чем тесные дворики, где с утра до вечера кудахчут куры, клекочут индюки, а в палисадниках на цветах густым слоем лежит уличная пыль.

В глубокой задумчивости брел старый доктор по улице.

Он собирался заглянуть к Пишколти, сыграть с ним до ужина партию в шахматы. Однако у католической церкви перешел на другую сторону и повернул домой. Только что пережитое волнение очень его утомило, и он вдруг почувствовал, что не отдыхал после обеда — а ведь с того дня, как его сменил новый врач, он взял себе это за правило.

— Дядя Дежё! Доктор! — услышал он голос молоденькой учительницы.

Девушка распрощалась с кем-то у клуба и бежала к нему быстро, словно подросток.

— Дядя Дежё, а к нам вы не заглянете?

Она снимала комнату у Пишколти.

— Ноют старые косточки, — улыбнулся ей доктор. — Напоминают, что не прилег после обеда.

— Ой, ну только сегодня, хоть ненадолго… — Девушка поправляла растрепавшийся от быстрого бега узел волос, и глаза ее светились ласково, просительно. — Что ж это будет, если и вы, дядя Дежё, измените мне? Ведь сбегу!

— Ну, разве что на полчасика, — сдался старый доктор. Он подумал об усталости, но сейчас уже не чувствовал ее, а только помнил, что устал.

Молча перешли они улицу.

— Вы от Марковичей? — спросила вдруг девушка. В голосе ее было безразличие, но именно этим безразличием она выдала себя. Всякий другой на ее месте не скрывал бы своего любопытства: о том, что стряслось с молодым Марковичем, говорила вся деревня.

Старого доктора больно кольнуло: значит, ласка, так искренне прозвучавшая в ее голосе, оказалась совсем неискренней или, по крайней мере, относилась не к нему.

— От них, — ответил он коротко.

— И… и что же с ним?

— Ничего. Бездельничает, радио крутит.

— Да? — проговорила девушка, явно успокаиваясь. — Ну, а почему же… Что было причиной?

— Со скуки, по-моему. Жилось слишком вольготно, вот скука и одолела беднягу.

Девушка испытующе взглянула на него.

— Словом, ничего серьезного?

— Здоров как бык. К тому же грубиян и циник.

Тайное недоброжелательство все-таки прорвалось!.. Старый доктор тут же