Джон Пассос - Большие деньги

Наверху, в его теплом квадратном номере с розовыми шторами и розовыми абажурами, он помог ей снять пальто. Взвесив его на руке, нахмурился.

– Нужно купить зимнее пальто, – назидательно сказал он.

Заказав официанту чай, он нарочно оставил дверь в коридор открытой. Они устроились за маленьким столиком подле кровати, заваленном газетами и напечатанными на машинке страничками.

– Ну-ну, – начал он. – Какое великое удовольствие выпало такому старому одинокому чудаку, как я. Не хочешь ли пообедать с сенатором? Что скажешь? Ну хотя бы для того чтобы увидеть, как живет вторая половина человечества…

Они говорили, говорили без умолку. Он то и дело подливал ей в чашку немного виски. Он был так добр к ней, говорил, убеждал, что, мол, он на все сто процентов уверен, что всех ребят выпустят из тюрьмы, как только с забастовкой будет все улажено, и это произойдет, конечно, очень-очень скоро. Он только что разговаривал с Фитцпатриком. Ему, кажется, удалось того убедить, что нужно вернуть забастовщиков на их рабочие места, и сделать это в первую очередь. Главный судья в Гэри заверил его, что не допустит никакой дискриминации, и эксперты работают в данный момент над законом о восьмичасовом рабочем дне. Как только будут устранены все технические трудности, вся картина жизни сталелитейщиков в стране радикальным образом изменится к лучшему.

Он то и дело предлагал взять Мэри Френч на работу в качестве своей секретарши. Он утверждал, что накопленный ею во время изучения условий жизни рабочего класса опыт окажется бесценным и непременно повлияет на новое законодательство. Усилия, предпринимаемые низкооплачиваемыми сталелитейщиками, не могут пропасть даром и обязательно должны найти свое отражение в законодательстве. Теперь главный центр борьбы перемещался в Вашингтон. Он чувствует, что в сенате все созрели для этого. Но ведь ее главная обязанность – это забастовочный комитет, возражала она.

– Мое дорогое, сладкое дитя, – сказал Берроу, нежно похлопывая ее по руке. – Через несколько дней никаких забастовочных комитетов и в помине не будет.

Сенатор оказался южанином с едва поседевшими на висках волосами стального цвета. Войдя в их номер, он смотрел на Мэри Френч с такой опаской, словно она собиралась засунуть бомбу прямо ему на брюхо, под жилетку кремового цвета, однако его уважительные, элегантные манеры обращения с женщиной и успокаивали и обнадеживали.

Они заказали обед в номер Джорджа. Сенатор навязчиво, высокопарно подтрунивал над ним, предостерегая от дружбы с опасными большевиками. Они налегали на виски, и вскоре уже синеватая от дыма комната пропиталась еще и резким запахом алкоголя.

Когда она уходила от них в свою контору, они самозабвенно говорили, словно принимая участие в каком-то бурлеске на сцене.

Коллеги ее были, как всегда, замотанные, с кислыми физиономиями. Когда Мэри рассказала им о предложении, сделанном ей Д.-Г. Берроу, они тут же воспрянули духом, советуя ей долго не раздумывать, немедленно соглашаться – ведь такие предложения на дороге не валяются. Во-первых, очень хорошо иметь своего человека непосредственно в Вашингтоне, а во-вторых, им не придется делиться с ней зарплатой. Дописав свой пресс-релиз, она с мрачным видом попрощалась со всеми.

В эту ночь она спала гораздо спокойнее, чем все эти долгие недели, хотя всю дорогу домой ее преследовали голубые глаза Гаса Московски и его белокурые волосы с запекшейся кровью на затылке, то, как их взгляды встретились там, в здании суда. Она решила, что лучший способ добиться освобождения ребят из тюрьмы – это ехать в Вашингтон с Джорджем.

На следующее утро Джордж позвонил ей, поинтересовался, что она думает по поводу работы. Она сказала, что согласна. Он сообщил, что для начала положил ей пятьдесят баксов в неделю, но в скором времени может увеличить ее жалованье до семидесяти пяти. Она призналась, что столько еще никогда в жизни не зарабатывала. Он попросил ее немедленно зайти к нему в отель, так как для нее есть одно важное поручение.

Он встретил ее в холле, в руках у него была зажата стодолларовая бумажка.

– Прежде всего, моя сладенькая, пойди и купи себе зимнее пальто. Это твой аванс за две недели… Для чего мне такая секретарша, если она в первый же день работы умрет от пневмонии?

По дороге в Вашингтон в салон-вагоне он передал ей два больших черных чемодана, до отказа набитых свидетельскими показаниями.

– И не думай даже ни секунды, что у тебя будет мало работы, – сказал он, выуживая один за другим пакеты из плотного манильского картона; в которых лежали убористо напечатанные на тонкой прозрачной бумаге листки. – Может, то твое дело было куда романтичнее, – продолжал он, оттачивая карандаш, – но это – куда полезнее, оно открывает перспективы на будущее.

– Интересно, – сказала Мэри.

– Мэри, дорогая, ты еще такая молодая и такая… милая. – Он долго глядел на нее своими глазами навыкате, сидя в кресле, обитом зеленым плюшем.

За окном пролетали покрытые снегом горы, окруженные скалами с зелеными проплешинами мха, опоясанные, словно черными кружевами, голыми ветвями деревьев.

– А что, если нам пожениться, когда приедем в Вашингтон? – вдруг выпалил он.

Мэри только отрицательно покачала головой и тут же вернулась к проблемам защиты забастовщиков. Она с улыбкой сказала ему, что пока не думает о браке и что он очень-очень к ней добр. Она считает его настоящим другом.

В Вашингтоне она устроилась в доме на Хай-стрит, в небольшой комнате, которая совсем недорого сдавалась в поднаем ее уезжающими куда-то владельцами, демократами. Там довольно часто ей приходилось готовить ужин для Джорджа. Прежде она никогда ничего не готовила, разве что в лагере, но Джордж был большим докой в кулинарии, знал, как готовить итальянские спагетти, мясо с острым чилийским перцем и похлебку из устриц, а также настоящую французскую буайбес, рыбную похлебку с чесноком и пряностями.

Он доставал вино в румынском посольстве, и после продолжительного рабочего дня в офисе они в уютной обстановке устраивали вкусные трапезы вдвоем. Он все время говорил, говорил, о любви, о важности здоровой сексуальной жизни для мужчин и для женщин, причем так убедительно, что в конце концов она ему отдалась. Он был с ней таким нежным, таким ласковым, что иногда ей казалось, уж не влюблена ли она в него на самом деле. Он все знал о контрацептивах и всегда очень мило шутил по этому поводу. Теперь она спала в одной постели с мужчиной, но, если честно говорить, это ничуть не изменило уклада ее привычной жизни, во всяком случае, не настолько, как она ожидала.

На следующий день после инаугурации Уоррена Гардинга[21] в холл небольшого офиса Джорджа на Джи-стрит вошли два молодых человека с нездоровым цветом лица, в бесформенных серых кепках. Один из них был Гас Московски – грязный, уставший, осунувшийся, с запавшими щеками.

– Хелло, мисс Френч! – поздоровался он с ней. – Прошу познакомиться, мой младший брат. Не тот, не штрейкбрехер, другой… Ты, как всегда, отлично выглядишь.

– Ах, Гас! – воскликнула она. – Тебя выпустили!

Он кивнул.

– Был новый суд, дело закрыто… Но должен тебе сказать, что там, в этой холодной каталажке, не так уж и здорово.

Она повела их наверх, в кабинет Джорджа.

– Мистер Берроу непременно захочет получить всю информацию о положении сталелитейщиков из первых рук.

Гас сделал странный жест рукой, словно отталкивая от себя какого-то невидимку.

– Нет, ты ошибаешься, мы же теперь не сталелитейщики, мы обычные бродяги… Твои друзья сенаторы неплохо запродали нас. У любого сукина сына там, в Питтсбурге, есть в руках черный список. Моего старика взяли на работу обратно, но только платят ему сейчас по самым низким расценкам – пятьдесят центов в час, а не один доллар десять центов, как прежде. Да и то работу ему дали только после того, как поп заставил его поцеловать Библию и поклясться, что он никогда больше не вступит в профсоюз… Многие возвращаются на родину. Мы с братом тоже уехали в Балтимор, надеясь наняться там на какой-нибудь пароход, но там столько своих желающих стать матросами, что через эту толпу на пристани и не пробиться. Вот мы и подумали, почему бы не посмотреть на процедуру вступления в должность нового президента, не поглядеть, как выглядят эти жирующие здесь у вас парни.

Мэри пыталась уговорить их взять у нее немного денег, но они, покачав головами, ответили:

– Нам подачки не нужны, мы еще способны работать. Они уже готовы были уйти, когда вошел Джордж.

Кажется, он не очень обрадовался, увидев их, и тут же принялся читать им лекцию о неприятии насилия. Если забастовщики не угрожают насильственными действиями и не позволяют сбивать себя с панталыку кучке большевистских агитаторов, то те люди, которые на самом деле ведут серьезные переговоры по урегулированию конфликта, наверняка сумеют добиться для них более выгодных условий.