Александр Минчин - Факультет патологии

– Ты думаешь, почему у него Фаньки Каплан яду сил сопротивляться не было, – сифоном весь пропитан был. Так и не очухался.

Мы стоим и философствуем под памятником.

– Борь, но ты только херню не при, – думаю я вслух.

– Не веришь, что ли?! Так я тебе на весь институт скажу, – и он заорал: – У дедушки Ленина сифилис был, три раза.

Никто, правда, не обратил внимания, чего орет Билеткин. На наше счастье.

– Одно к другому не имеет значения, – философски изрек я. Хотя не был уверен.

– Я тебе вообще гениальную историю расскажу, – сказал Боб; это у них с Юстиновым одинаковое было, все что от них – гениальное.

– Ты знаешь, почему у Ленина детей не было?

– У Наденьки базедовая болезнь была, бесплодной курва оказалась, – сразу ответил начитанный Билеткин.

Вообще, я считаю, что это трагическое совпадение, что у него папа в Музее Революции работал.

– А ты знаешь, что у него дочка от Инессы Арманд, его любовницы, была, и Надежда об этом знала, и первой, кому она дала телеграмму, была та: «Владимир Ильич умер, тяжело скорбим». То ли «скончался» – в тексте было. А дочке сейчас около шестидесяти лет, она зав. библиотекой Сорбонны, только фамилия у нее материнская, то ли мужа, – никто не знает, что она Ленина. Мой друг в Ленинграде доступ имеет в спецотдел публичной библиотеки Салтыкова-Щедрина, сам читал, в архивах. Я ему верю, а почему бы и нет: это дело все любили, – и Боб грязно выматерился.

– Этого я не знал, – сказал Билеткин, – и это интересно.

– Учись, сынок, пока я живой, – сказал довольный Боб, так как Билеткина удивить, тем более в политике, было правда невозможно, и что-то новое ему выдать было трудно.

Боб подумал-подумал и вдруг вспомнил:

– Саш, а-а, мой ты славный, – заверещал он, – я ногти вчера постриг, так что гони два рубля, пива хочется!

Я рассчитался. У памятника платил Бобу деньги, чтобы его грязные ногти не нервировали меня. Боба политика в данном случае мало интересовала, по крайней мере, меньше, чем выпивка, поэтому они сразу отчалили пить пиво.

Я пошел на теплую лестницу, наверх. На нашем курсе в это время стало модно играть в карты. Естественно, что все шло от Юстинова и компании. Карты он обожал. Играли в «дурака», так как короче было и интереснее. Васильваикин и Юстинов резались каждый день, с момента прихода на занятия и до конца. Иногда в турнир вступал Боб, но не часто, ему было лень двигать карты руками. Он предпочитал время, проводимое в институте, пассивному отдыху, нежели активному.

А творилось там вот что: Юстинов с Васильвайкиным, конечно, играли в карты, сидя на лавке. Юстинов вел, и я стал наблюдать. Васильваикин был сильный игрок, но азартный, и падал в красивые, но рискованные дела, когда колода кончалась, а Юстинов выжидал и вроде остатки подбирал, поклевывая, и – выигрывал.

Я продолжал стоять и смотреть, как в стенах нашего божественного института играют в карты два студента, это было не совсем обычное зрелище, такого я не видел никогда раньше. Но это было только начало.

Юстинов уже много раз выигрывал, но при этом приговаривая, что Васильваикин сильный, конечно, игрок и это все случайность, что он выигрывает.

Мне казалось, он заводил его. Когда Васильвайкин проиграл все, плюс занятое тут же у Юстинова, последний мне сказал:

– Саш, давай сыграем. Ты как в «дурачка», карты тасовать умеешь?

Вопрос мне нравился самой оригинальностью постановки. Впрочем, играть я не хотел, у меня не было, во-первых, денег, а во-вторых, желания смотреть на последующие реакции и агонии Юстинова, если б он проиграл (как это было в кегельбане).

– Давай, чего ты, все равно делать нечего, по рублику партия, играем из пяти, разницу и платим.

Я сел, хотя сам не понимал зачем. Мы начали играть, я вдел Юстинова пять чистых раз, и после этого все и началось, на мою голову свалилось. Он положил пять рублей на кон и сказал, что это мои, но то была случайность, и он хотел бы отыграться. Опять из пяти партий. Я обыграл его снова. Начали новые пять партий, он положил еще пять рублей.

Васильвайкин сидел, наблюдал, комментировал, и все грешные страсти или страстные пороки горели на его лице.

– Ладно, Саш, – сказал Юстинов, – давай так: играем сейчас большую игру из десяти партий, кто выигрывает, тот и получает все; если ты выигрываешь, я тебе доплачиваю разницу в выигранных тобой и проигранных мной партиях, а если я выигрываю, то ты мне отдаешь все, что до этого выиграл, – он показал на пятнадцать, три по пять лежащих рублей, – плюс разницу тобой проигранную в десяти партиях.

– Что-то это очень по-еврейски, Андрюш, – сказал Васильвайкин, – выходит, он ставит на кон все – и что выиграл, а ты совсем ничего.

– Ничего, Вась-Вась, он сильно играет. Саш, ты согласен?

Я согласился.

Откуда я умею играть в карты? Я научился в эту игру в шесть лет. Но к тому времени не играл в «дурака» года три, наверное. И я думал, что Юстинов завлекает меня, чтобы потом разделаться и выиграть все сразу, и на новые игры завести меня, и ожидал, что сейчас он напряжется и выложится.

Мы начали играть десять партий – матч. Он бился неимоверно, я стал играть собранней, и предыдущие пятнадцать партий как-то поднапомнили мне навыки, ходы, приемы. За все десять партий Юстинову удалось сделать две ничьи, и то я расслабился в конце, и не преувеличу, если скажу, что он был счастлив. Он тут же гордо выложил деньги на скамейку, получилось двадцать четыре рубля.

Это были деньги для меня, и немалые.

– Ну, ты играешь, Саш, давно таких не встречал, – признался он в редчайший раз. А что ему еще оставалось делать. Счет – штука вечная, и неменяемая.

– Андрей, – пошутил я, – а как насчет, чтобы карты тасовать.

Он хмыкнул, тасовать пришлось ему, все время, все двадцать семь раз.

Но он не удержался тут же, чтобы не подбросить:

– Ладно, я не профессионал, а ты вот сразись c Васильвайкиным, он лучший «дурачкист» курса. И тогда посмотрим.

– Только не сегодня, – говорю я и встаю. Л почему звонков не было слышно? – думаю я.

Договорились – матч на завтра, Юстинов – судья.

Я стал спускаться.

– Саш, а деньги ты кому оставил, Васильвайкину, что ли?

– Нет, Андрюш, тебе, они мне не нужны.

– Ну, ты кончай эти дела, играли честно, я бы с тебя взял – это точно, – так что давай бери, не вы…ся.

– Первый раз ты не знал, как я играю, теперь знаешь и решишь, будешь ли играть снова.

– Ну ладно, Саш, ты давай не придумывай, повезло тебе в первый раз, я тебя еще не раз надену.

– Согласен. Тогда и рассчитаемся.

Он взял деньги и двинулся ко мне. Я соскочил еще на несколько ступенек, он остановился:

– Ты, как маленький, не будь пацаном. Ты что думаешь, я никогда в карты не играл, тысячи, мой милый, просаживал, когда на первом курсе учился, и в покер и в секу, жил на этом.

Меня не интересовало, на чём он жил, к тому же на Ленкины деньги, и я говорю:

– Давай так сделаем: считай, что я эти деньги взял, а ты купи Ирке колгот на все, у нее вечно они рвутся, и она жалуется, что не хватает.

Я спустился вниз и пошел из института. Звонка так и не было.

На следующий день на теплой лестнице собралось много народу: был решающий матч между лучшим «дурачкистом» курса Васильвайкиным и мною, молодым претендентом.

С Васильвайкиным было посложнее, он, правда, оказался неслабый игрок, а играли мы в здании института, тридцать партий в трех играх, и каждая была по десять рублей игра. Ставки были небольшие, но здесь престиж и звание были важнее, вы понимаете.

Ирка болела за меня страшно. После каждой выигранной партии она бросалась мне на шею и обнимала.

– Ир, не мешайся, – говорил ей судивший

Юстинов.

Она бросалась снова.

– Ир, правда, а чего ты так переживаешь? – спросил я.

– А Андрюшенька мне вчера купил четыре пары колготок и сказал, что это ты выиграл, от тебя. Так я думаю, может, мне и в этот раз перепадет что-то…

Мы рассыпались от смеха.

Первая игра закончилась со счетом 7:3 в мою пользу. Вторую, мне казалось, Васильвайкин лопнет, но он сделал ничью 5:5. Третья окончилась 9:1 – моя польза. Меня разозлила эта ничья, да еще Ирка лезла со своими объятиями и восклицаниями, повисая.

Итак, победив его, я был объявлен лучшим «дурачкистом» курса, а следовательно, и факультета, так как я не думаю, что подобные турниры проводились еще на каком-то курсе.

Юстинов пожаловал этот титул мне, сняв его с Васильвайкина, и тут же предложил сыграть, так как вчера он был не в форме, а я теперь в новом звании и титулован.

Я опрометчиво согласился.

И мы играли до вечера. Выиграть ему в этот день так и не удалось. В последующие тридцать – тоже. Но он ловил меня в любой части института, где бы я ни находился, и мы там же садились играть. Он все никак не мог пережить, что не может отыграться.

Меня уже тошнило, а он все заводил «а-а, боишься». В результате, чем это кончилось, я не имею в виду навсегда, а однажды.

Зинаида Витальевна появилась внизу и крикнула нам, слыша наши голоса: