Мигель Астуриас - Зеленый папа

Итак, все выяснилось. Инцидент исчерпан. Ссоры из-за велосипеда между Майеном Козликом и Лемусом Негром тоже удалось избежать. Можно было начинать игру: Боби Томпсон — к базе, остальные на свои места.

Полуденное солнце. Пыль столбом на горячей, сухой-пресухой земле. Боби отбивал мяч битой или «клюкой», как называли мальчишки деревянную палку с перекладиной, похожую на трефовый туз. При ударе мяч пулей отлетал от биты: остальные игроки, полукругом стоявшие перед воротами, старались левой рукой, упрятанной в перчатку, поймать его на лету или схватить на земле, если он упадет на траву. Игрок, поймавший мяч, перебрасывал его тому, кто был поблизости, а этот, в свою очередь, кидал другому — так все могли потренироваться в ловле мяча перчаткой. В конце концов мяч снова попадал к Боби, и он опять «клюковал» его игрокам.

Час тренировки. А после двенадцати, после того как колокольный перезвон всколыхнет вольный воздух полей, все возвращались домой. Боби собирал свои перчатки, нанизывал их на биту, словно раков на прут, и возглавлял шествие, комментируя игру: у Хуареса Трепача «хорошая рука» для запуска мяча по кривой и вправо и влево, — это здорово обманывает вратаря с битой. А Галисия Перышко силен на ноги, отлично бегает с мячом. Только надо научиться увертываться.

Велосипедисты Лемус и Майен следовали сзади на своих «великах», непрерывно трезвоня.

— Чертова банда смывается… Как есть черти! — ругалась старуха, подметая крыльцо, выходившее на зеленую скатерть «Льяно-дель-Куадро», и провожая взглядом Боби и игроков «Б. — Т. Индиан», исчезавших за поворотом.

— Если бы нам, служанкам, положено было разбираться еще в чем-нибудь, кроме нашего дела и Святого писания… — продолжала она ворчать себе под нос, поднимая с кирпичей тучу розовой пыли, — в чем-нибудь разбираться да судить да рядить, уж мы бы призадумались, почему забросила ребятня старые игры: не танцуют «волчок», не запускают ракеты и не играют тряпичным мячом в «птичку»; позабыли и «кошки-мышки», и «салочки», и «жмурки», и «прятки», и «вырви лук». Играют теперь в чужие игры. Здешние-то больше не годятся. Нравятся иностранные, и все только потому, что они иностранные. Раньше играли в бой быков. Один был быком, а другие — лошади, с пикадорами на закорках. Теперь не то. Гринговы игры. Может, так оно и лучше, но мне это не по нраву.

Метла вдруг застыла в ее руках, сквозь пелену розовой пыли она увидела лохматого пса.

— А, ты уже пришел?

Пес всегда бежал впереди своего хозяина, лиценциата Рехинальдо Видаля Моты.

— Я думал, ты с кем-то разговариваешь, — сказал лиценциат, поспешно проходя мимо, чтобы не вдыхать кирпичную пыль.

— Я разговаривала с метлой…

— Значит, не с кем-то, а с чем-то…

— Все равно, какая разница…

— Нет, не все равно — говорить ли с человеком или с вещью!

— Здесь, на твоей земле, уже стало все равно. Нет больше людей, Рейнальдо.

— Рехинальдо, Сабина, Рехинальдо!

— Нету людей, — повторила Сабина Хиль. — Может быть, метла, эта моя метла, получше, чем человек. Метла метет, потому что ее заставляют мести. А люди, здешние люди сами в руки даются, так и норовят, чтобы ими пол подметали… Чего уж говорить…

— Сабина! — крикнул из своей комнаты Видаль Мота. — Согрей немного воды, мне надо побриться, и принеси полотенце!..

— Вода горячая есть. А вот полотенца чистого нет. Или обожди: может, уже проветрились те, что в патио развешаны. Я их утюгом досушу. Раньше-то можно было вешать белье на пустыре, а теперь эта шайка разбойников гоняет тут мяч палкой… И что в этом хорошего? Флювио, твой племянник, тоже с ними шляется. Хотела бы я увидеть, как его по голове трахнут.

Видаль Мота в нижней рубахе с газетой под мышкой выходил из уборной. Служанка несла в его комнату кувшин с горячей водой и только что выглаженное полотенце, еще хранившее тепло солнца и утюга.

— Ох, и сладко же пахнет белье, выглаженное паровым утюгом, — горелой сосной пахнет и золой. Потому мне и не нравится электрический утюг. Нет от него никакого запаха. Белье как мертвое. И что за прихоть бриться в эту пору? Солнце в глаза будет лезть! Обедать станешь или нет?

— Что-нибудь легкое. Ну, Сабина, придется мне сегодня снимать копию с завещания на такую сумму, на какую еще не составлялось ни одно завещание в этих краях. Я очень волнуюсь.

— Если у тебя дрожат руки, ты лучше не брейся. Не ровен час… Пойду-ка схожу за брадобреем, который тут, рядом… Чтоб привел тебя в порядок.

— Думаю, ты права. Я очень нервничаю. И совсем не попусту. Миллионы долларов… Долларики…

— Я пошла. А то будут тебе «оралики», как порежешься…

— Иди, Сабина, иди. Парикмахеру это сподручнее, у него ловче получается, — не «ловчее», как ты говоришь, «ловчее» не говорят.

— Ладно, говорю, как умею.

Миллион долларов. Точной суммы он не знал. И в. ожидании парикмахера тешил себя воспоминанием о ляжках Ла Чагуа, певшей песенку «Принцесса доллара»:

Я зовусь Принцессой доллара и соперниц не имею…Все хотят меня в любовницы,а любить я не умею…Ложь! Ла Чагуа умеет любить!Берет дорого, но любить умеет!Стерва! Как она смеялась, когда он ей пел:Охотник целил в голубку;напрасно порох истрачен,хоть трижды стрелял картечью.Ему не поймать удачи:то мимо, то просто осечка…

— Слава богу, что крыльцо подмела… — прошептала Сабина Хиль, когда у дверей дома остановился автомобиль раза в три больше гробницы святого Филиппа.

Приехали за лиценциатом. Парикмахер вторично прошелся бритвой по его лицу, соскребая последние волоски.

— Кончайте, мастер, — сказала, входя, Сабина. Не то щеки станут как ягодицы, и женить-то тебя тогда не женишь. Автомобиль за тобой приехал. Пойду скажу, чтоб подождали. Пусть под навес станут. Не автомобиль — дворец.

Боби Томпсон пригласил членов своей команды к себе в сад поглядеть на пару близнецов-американцев, приехавших из Нью-Йорка.

— Они тут в цирке выступать будут? — спросил Галисия Перышко.

— Не болтай ерунды, — ответил Боби, — это братья Досвелл.

— А что они такое?

— Как что? Братья.

— Ну, братья, а что они делают?..

— Адвокаты. Два знаменитых адвоката из НьюЙорка.

Хуареса Трепача разбирал смех. За стеклами окон, выходивших в сад, гости казались двумя манекенами в витрине. На них были костюмы прекрасного покроя. Один и тот же костюм из темной фланели — раз и два. Белая рубашка — раз и два. Красный галстук — раз и два. Одинаковые ботинки. Трепач хихикал, крепился, чтобы не прыснуть. Боби не понравилось такое неуважительное отношение к этим особам, и он дал Хуаресу затрещину. Хуарес покраснел, прикрыв рукой вспухшее, запылавшее ухо, смех захлебнулся в соленых струях.

— Не лезь ко мне, Гринго! Думаешь, если ты у себя дома, я побоюсь набить тебе морду? Скажи, добро какое твои земляки — уж и посмеяться нельзя… Мы же смеемся над тобой… Или над твоим отцом, когда ребята кричат ему «Папа!», а потом деру дают!

Томпсон Гринго дружески хлопнул его по плечу:

— Извини, Трепач. Я не прав!

— Нет, прав, — вмешался Галисия Перышко. Белая рубашка, как всегда, навыпуск, точь-в-точь лакейский фартук. — Трепач, он вредный.

— А тебе небось, если кость кинуть, можно и в глаз двинуть? Трус!

— Ладно, boys, я вас сюда не драться привел!

— Утихомирьтесь, вы, — сказал Майен Козлик. Боби привел нас сюда поглазеть на мистеров, которые дали ему для нас полный комплект — перчатки, биты, шлем, нагрудники. Мировые штуки.

— Мировые, но похуже, чем перчатка Кота с косами Перышковой сестры.

Торрес Гнояк не кончил фразы: кулак Галисии едва не въехал ему в скулу, — и въехал бы, если бы Перышко дотянулся.

— Гнояк, слюнтяй, не тронь мою сестру!

— Ладно, отстань!

— Вон мой дядя, — сказал Флювио Лима, когда вошел лиценциат Видаль Мота. — Это мамин брат, единственный мой дядя.

— Ну, пошли, ребята. Завтра на тренировку. Хватит, нагляделись. Кто идет, кто остается?..

— Останься, Трепач, — вмешался Боби. — Ты молодец, что не злишься на меня.

— Я уже забыл, только вот ухо горит. Ты ведь сам знаешь, Гринго, какие вы смешные; вот мы и не злимся на всякие ваши штучки — нам на них наплевать.

Видаль Мота, помощник старого Мейкера Томпсона, положил папку с торчащим из нее протоколом на мраморный стол. В центре стола отсчитывали минуты позолоченные часы с циферблатом в виде земного шара.

— Адвокаты Альфред и Роберт Досвелл из НьюЙорка, — сказал старый Мейкер Томпсон по-испански и добавил по-английски: — Сеньор лиценциат Рехинальдо Видаль Мота.

Когда все были представлены друг другу, приступили к чтению завещания, составленного Лестером Стонером в пользу его супруги Лиленд Фостер, а в случае ее неявки по причине смерти — в пользу граждан Лино Лусеро де Леон, Хуана Лусеро де Леон, Росалйо Лусеро де Леон, Себастьяна Кохубуля Сан Хуана, Макарио Айук Гайтана, Хуана Состенес Айук Гайтана и Лисандро Айук Гайтана. Подлинный текст завещания составлен на английском языке, копия на кастильском[68]…