Юзеф Крашевский - Дневник Серафины

Сколько я ни подслушивала разговоры мамы с тетей, кроме мужчин да любви, они ни о чем другом не говорят. Кое-какие полезные сведения я извлекла для себя. Обе они единодушны в том, что женщина не должна слушаться голоса сердца, иначе она пропала.

Голос сердца… наверно, это что-то очень нехорошее… Тетя говорит: «Я была счастлива в жизни оттого, что не знала сердечных привязанностей». Я решила брать с нее пример… Мама воспитала меня в твердых правилах, и я никогда от них не отступлюсь. А сердце… Я сумею заставить его молчать и буду хозяйкой своей судьбы…

Что надо для счастья? По словам тети — мама с ней согласна, — главное в жизни богатство, без него женщина — не женщина, а так, жалкое, презренное существо. Ну и, конечно, надо быть comme il faut[12], никогда не терять самообладания. Расчетливость и хладнокровие прежде всего.

Причина всех маминых невзгод, наверно, в ее чрезмерной доброте…

20 марта

Вчера пришлось отложить дневник: явилась эта паинька Антося с конфетами и просидела битый час. Небось хотела выведать, что я делаю, и, конечно, вообразила, будто я пишу любовное послание.

Они все помешаны на этом, но pas si bete…[13] Писать студентам — нет, уж увольте! А заводить шашни с учителями тоже нет никакого желания: это люди не нашего круга. Когда понадобится, без подготовки напишу…

Как-то мне попало в руки мамино письмо, написанное по-французски, к кому — не знаю, но ничего более прекрасного я в жизни не читала! Mais c'etait si fineraent touche![14] Вот так хотела бы я писать и непременно научусь.

Промучаюсь в неволе еще годик и упрошу забрать меня отсюда. В Сулимове от мамы я научусь большему, чем в пансионе. Женщине, считают мама с тетей, глубокие познания ни к чему, достаточно иметь обо всем общее представление; если есть ум, на лету поймешь, а нет, никакое ученье не поможет. Нас вконец иссушили нудные эти науки… Скорей бы проходило время!..

21 марта

Вот нечаянная радость! Учитель М., старый лысый нуда в очках, гнусавя по своему обыкновению, начал читать лекцию по истории, — я сидела ни жива, ни мертва: не выучила урока и боялась, как бы меня не вызвали… Вдруг в дверь просовывается желтая, как лимон, физиономия и черные букли, которые каждый вечер покоятся на туалетном столике Ропецкой, и до моего слуха доносится шепот: «Mademoiselle Seraphine!»[15] Признаться, в первое мгновенье я испугалась за свой дневник: неужто нашли, а может, подглядели и наябедничали? Но нет, он тут — на груди моей.

Мегера Ропецкая — от нее никогда не жди ничего хорошего, все бы ей тиранить нас да мучить — указала на дверь и зловещим голосом, будто невесть что произошло, отчеканила: «Madame Feller vous demande!»[16]

Я растерялась… Недоумеваю: зачем я понадобилась директрисе? Но делать нечего, отворяю дверь и… о радость! О счастье! На диване сидит мама. Я бросилась ей на шею.

Красавица! И как молодо выглядит! И всегда со вкусом одета. Мама объявила в моем присутствии мадам Феллер, что соскучилась по мне и просит отпустить на несколько дней из пансиона. Я была на седьмом небе от счастья…

Прямо отказать маме Феллерша не решилась, она только скривилась и кисло-сладким тоном промямлила что-то насчет пропущенных занятий. Но мама — перед ней никто не в силах устоять — обняла ее, и она заткнулась. Мама сказала: мне полезно переменить обстановку, развлечься немного, и она испытывает душевную потребность побыть с единственной дочерью… Старуха Феллерша стала жевать губами — верный признак, что она втайне злится, — но больше не возражала.

Я побежала к себе: зашвырнув в угол книжки и тетрадки, схватила шляпу, перчатки и через минуту была готова. Ах, хоть немного побыть на свободе!.. Мне пришла в голову одна мысль, но об этом потом…

Полночь

Пользуясь тем, что мама заснула, хочу написать о событиях сегодняшнего дня.

Еще по дороге в гостиницу мама не скрыла своего недовольства пансионом мадам Феллер; она находит его недостаточно аристократичным. Я постаралась утвердить ее в этом мнении и рассказала, из каких семей происходят мои товарки. Графинь и баронесс, говорю, раз-два и обчелся, а большинство пансионерок незнатного рода, которые не получили дома надлежащего воспитания. И по-французски только в отведенные для этого часы говорим. А Ропецкая не имеет понятия о хороших манерах и истинной благовоспитанности. Учитель танцев вовсе не француз, как было обещано, а балетный плясун, изгнанный из варшавского театра. Много чего наговорила я в таком же роде. Мама слушала молча и только головой качала. Ее возмутило, что нас называют просто по именам, не прибавляя титулов. И никакого не делают различия в зависимости от происхождения. И рукоделием заставляют заниматься, отчего кожа на руках грубеет…

Мама перепугалась, едва я об этом обмолвилась, велела снять немедленно перчатки и показать ей руки. Заметив на указательном пальце следы от уколов иголки и слегка загрубевшую кожу, она пришла в ужас. Правда, она сдержалась и промолчала, но на лице ее было написано возмущение. «Ради бога, береги руки! — сказала она. — Испортить их легко, а вернуть утраченную белизну и нежность почти невозможно. Неужто мадам Феллер полагает, моя дочь будет горничной или швеей!»

Если мама пробудет в городе несколько дней, я тешу себя надеждой, что сумею убедить ее и она заберет меня из пансиона. В конце концов, если это так уж необходимо, можно нанять англичанку. Ах, этот мерзкий пансион!.. Но терпение… терпение…

23 марта

Вчера не могла выкроить ни минутки, чтобы побеседовать с дорогим моим дневником. Мы ездили с мамой в театр и поздно вернулись. В нашу ложу набились знакомые: стоит маме где-нибудь появиться, и сразу вокруг нее целый рой поклонников. У нас собрался, что называется, весь цвет здешнего общества. Я забилась в уголок, и на несчастную пансионерку никто даже и не взглянул. Зато красавица мама пользовалась колоссальным успехом. Еще бы! Она такая душка!

Князь В., граф Н. и еще какой-то незнакомый господин, которого величают камергером, досидев до конца представления, проводили нас до экипажа, и маме ничего не оставалось как пригласить их на чашку чая. И хотя дорогая мамочка в городе проездом, она умеет принять гостей так, что это сделало бы честь любому дому. Вечер прошел очень мило. Правда, я сидела в сторонке, делая вид, будто меня не интересует разговор, и под конец мама отослала меня спать. Но я из спальни прислушивалась к оживленной беседе. Какие благовоспитанные, любезные люди!.. Совсем иной мир… Я чувствую, что создана именно для такой жизни. Но, увы, я всего-навсего пансионерка, на которую никто и не посмотрит и которая не смеет принимать участие в общем разговоре, претендовать на внимание, сидеть со всеми за вечерней трапезой…

Но долго поститься я не намерена!

Когда гости разъехались, мама — все еще оживленная — вошла в спальню, и мы с ней стали болтать. Не знаю, почему мой лепет произвел на нее такое впечатление, но она с нежностью поцеловала меня в голову и воскликнула: «Боже, чтобы в восемнадцать лет так верно судить о жизни!»

Сегодня целый день провела с мамой. Вчерашняя моя болтовня расположила ее ко мне — она стала откровенней и ласковей. Оказывается, иногда полезно излить душу, — по крайней мере, не будут считать маленькой. То, что я рассказала о пансионе, явно маме не нравится, а я ведь чистейшую правду говорю и нисколечко не присочиняю. За разговорами и делами день промелькнул, как единый миг. А в пансионе он тянется бесконечно медленно, будто нарочно остановили часы и солнце заснуло на небе… Бывало, ждешь не дождешься вечера. А сейчас хочется, чтобы он подольше не наступал и время не летело так быстро.

Утром нас поджидал экипаж, и мы с мамой, которая никогда не пропускает богослужения, поехали в костел. У меня, как и у нее, был молитвенник в бархатном переплете с красивыми застежками. Я не спускала глаз с мамы и старалась во всем ей подражать. Она держала перед собой раскрытый молитвенник, но мне показалось, она не молится: у нее был рассеянный и задумчивый вид. Прочтя молитву, я тоже не устояла перед соблазном и оглядела туалеты и лица молящихся.

После обедни мама распорядилась ехать в лавки за покупками; по ее словам, она совсем обносилась в деревне и отстала от моды.

Находиться в ее обществе — поистине наслаждение! Каждое ее словечко поучительно, исполнено глубокого смысла. Видно, она заметила, что я не слишком ревностно молилась.

— Дорогая, — сказала она, когда мы уже сидели в экипаже, — неудивительно, что ты была сегодня несколько рассеянна в костеле. Это случается со всеми. Иногда бывает трудно сосредоточиться на молитве, но ни в коем случае нельзя, чтобы это заметно было со стороны. В другой раз будь осмотрительней. Я отнюдь на фанатичка и не ханжа, но никаких поблажек себе не даю. Отпущение грехов во власти всевышнего и исповедника, но церковные обряды надлежит исполнять неукоснительно. Положение обязывает нас подавать пример… Эти мерзавцы, демократы, погрязли в грехах и безбожии, и долг представителей высших слоев общества наставить их на путь истинный. Не то они весь мир готовы сокрушить.