Станислав Китайский - Рассказ "Ягодка"

— Зашел бы, — говорила Марья. — Не съем. Не бойся...

— Знаю — не съешь, а бояться боюсь, — отвечал Григорий и старался не смотреть ей в глаза.

Она, наверное, знала, чего он боялся, потому что замолкала и уходила в хату.

Но однажды Григорий переступил порог своей бывшей избы. Это случилось, когда к Ягодке приехал тот самый пленный. Приехал не один, с женой и с мальчишкой. Ягодка их очень хорошо приняла, и они прожили у нее две недели, а может, и больше. Приезжий, — его Федором называли, — избу на свои деньги перекрыл, заплот новый поставил, Гальке велосипед купил. С деньгами, знать, был, где-то за Полярным кругом работал. Жена его, белобрысая кубышка с наколками на пухлых руках, тоже не из лентяек была: пока Ягодка придет с работы, в избе уже все, как в чашечке, блестит, и на огороде все прополото, и поесть сварено, и нарезанные яблоки елочными гирляндами по ограде для сушки развешаны. Ходила она однажды с Ягодкой и свеклу пропалывать, но так устала, что еле домой притащилась — не приучена к такой работе.

И получилось так, что, проходя мимо, Левшуков и столкнулся с Федором. Как они познакомились и о чем говорили, никому неизвестно. Но люди видели, как неуступчиво-пристально смотрели они друг другу в глаза, облокотись на заплот, — оба высокие, статные, черноголовые. Потом, видно, надоело им в гляделки играть, и они пошли в хату выпить за знакомство.

Марья в этот день дома была, не то праздник какой случился, не то бригадир разрешил ей остаться по домашности, и, когда они оба вошли в избу, у нее аж ноги подкосились.

Григорий вошел первым, с порога сказал Марье «здравствуй» и сел на предложенную женой Федора табуретку. Марья опомнилась, накинула на стол праздничную льняную скатерку и стала собирать на стол. Федор подсел к Григорию, закурил и его угостил пахучей папироской, начал рассказывать про жизнь свою, но его, кроме жены, никто не слушал. Григорий время от времени поглаживал прохудившиеся на коленках штаны и глотал что-то так трудно, что движением головы помогал небритому кадыку стать на свое место.

—  Садитесь, — пригласила к столу Марья.

Григорий машинально сел на свое давнишнее место, потом понял, что не надо было этого делать, но пересаживаться было неудобно.

— Давайте выпьем, — предложил Федор, — за то, что мы отмучились, и за то, чтобы вы друг друга мучить перестали. Давайте!

Григорий поднял было рюмку, но тут же поставил ее. Сдвинул широкие брови. Глаза потеряли блеск. Он встал, крутнул головой и вышел из избы.

Марья стояла у окна и горько улыбалась.

А Жена Федора бегала по избе, потрясала татуированной рукой и кричала:

— Дура вы, Марья! Дура!

Недавно я ездил в свое родное село и заходил к Ягодке. Она совсем уже постарела и живет одна: Галька вышла замуж за какого-то шахтера и уехала в Воркуту. Пишет — живет хорошо.

— Надо было вам замуж выходить, — сказал я Марье.

— А я и так замужем, — спокойно сказала она. — Мы ведь не разводились.

Теперь, когда я вспоминаю ее, мне видятся темные глубокие глаза, в которых не разглядишь, что там на дне, бледное лицо, на котором отполыхали летние зори, сухие, истрескавшиеся от работы руки и вся она — спокойная, правая непобежденной, особой правотой.