Стеван Сремац - Поп Чира и поп Спира

— А-а-а! Ну, это уж они через край хватили! Так больше не может продолжаться, нельзя этого терпеть.

— Вот завтра полюбуешься! Наверняка опять подымут грохот на всю улицу. А господин Пера с тех пор форменным образом отвернулся от нас, редко, редко когда заглянет. Выйдет, несчастный, с Меланьей прогуляться перед домом и не может и словом перекинуться из-за проклятого решета!.. Горе одно. Вот сам увидишь!

— Ну, это ещё как сказать! Пускай только попробуют! — гневается поп Чира.

— Да… сейчас, по-моему, самое время, чтобы ты, как отец… будь я на твоём месте, всегда это твержу, я бы уж…

— Ну, довольно, довольно! Сам знаю, что нужно делать! — сердито оборвал её поп Чира. — Уж я его отчитаю…

— Непременно отчитай, да как следует, — подзуживает матушка Перса. — Эх, мой бы язык тебе занять!

— И ещё как отчитаю! Куда это годится! Соседи мы и священники — и такую вражду развели! Чем виноват я или моя дочь?

— Или я? — подхватила матушка Перса. — Ведь он первый подцепил его и затащил к себе в дом.

— Ну и не выпускал бы из рук.

— А к девушке, как говорится, пути никому не заказаны.

— Дитя он малое, что ли, не знает, чего хочет!

— Или опекун ему требуется, опекать его?

— Всё ему выложу! До чего дошло, прошу покорно, — в собственном доме человеку нет покоя! — негодует поп Чира и принимается сердито разгуливать по комнате.

— А попрекать начнёт, скажи ему: всякий, мол, по себе выбирает; у молодого человека, скажи, есть голова на плечах, он сам видит и разумеет, где апельсин, а где свёкла.

— Не беспокойся! Заткну ему глотку, на всю жизнь этот диспут запомнит.

— Можешь ему ещё сказать, что поздно спохватился. Молодой человек уже говорил со мной, да и Меланья мне призналась… С этим покончено… И всё это сейчас ни к чему.

— Не беспокойся. Приглядывай за кухней и положись на меня. Завтра, кстати, мы и без того должны с ним встретиться — обсудить кое-какие дела нужно.

На следующий день преподобные отцы встретились и беседовали довольно долго. Поздоровались, разумеется, холодно. Бывало, непременно справятся о здоровье, хотя оба дальше своей улицы и шагу не ступили, а теперь, возвратясь из поездки, ни тот, ни другой и словом об этом не обмолвились! Разбирают служебные дела молча и даже глаз друг на друга не подымают, а если приходится сказать что-нибудь, так говорящий уткнётся в написанный акт, или вертит карандаш, или вставляет в ручку перо, или ещё чем займётся, лишь бы не остаться без дела. Наконец, с делами было покончено, и уже казалось, что поп Чира, передумав, не затеет неприятный разговор и они мирно разойдутся. Поп Спира уже взял было свою трость и шляпу и, поглаживая её рукой по ворсу, собрался уходить, как вдруг поп Чнра его окликнул:

— Вот что… отец Спира, хотелось бы ещё кое о чём с вами поговорить, если, так сказать, с вами вообще можно разговаривать.

— Вот как! Что это на вас накатило, уважаемый сосед? С каких это пор со мной нельзя разговаривать, дорогой сосед и коллега?

— Да… не знаю, видите ли, — произнёс поп Чира, поднимая брови, и две строгие морщины залегли около ноздрей, — туда ли я адресуюсь и стоит ли вообще, так сказать, с вами говорить?

— Как-то странно вы это «с вами» произносите!.. Вы, надеюсь, собираетесь обсудить со мной дела нашего прихода? Если так, то я к вашим услугам… не с моей же Сидой вам о них толковать.

— Хорошо, что не сказали: «с моей Жужей»!

— И это вполне бы вам под стать было, если только она…

— Ого! — воскликнул поп Чира.

— Вот вам и «ого»! — сказал поп Спира и поставил палку обратно.

— О семейных делах хотел бы я с вами поговорить, господин сосед, о семейных… если вы, так сказать, не имеете ничего против.

— Пожалуйста, сделайте милость! Начинайте, — процедил поп Спира. — А то с такими предисловиями его же царствию не будет конца.

— Да… видите ли, честнейший отче Спиридоний, всё не могу решить, стоит ли с вами начинать разговор, поелику не знаю, кто у вас глава в доме, вы или она… эта ваша… ваша супруга?

— Ну, я, конечно… я, пречестнейший отче Кирилл! А чего бы вы хотели? Что это вы всё ходите вокруг да около, точно кот подле горячей колбасы?

— Ну, раз вы глава в доме, как изволите утверждать, то я хотел бы… чтобы вы снизошли к моей просьбе и приказали этим там… этим вашим… оставить мой дом в покое. У меня, знаете, нет никакой охоты ни заводить с вами ссору, ни вмешивать в это дело епархию. Вот что я хотел вам сказать. Я требую, — поп Чира возвысил голос, словно диктовал урок, — требую в дальнейшем, чтобы никто не нарушал тишины перед моим домом, отче Спиридоний…

— А по мне, отче Кирилл, — прервал его поп Спира, — сделайте одолжение, хоть на голове стойте перед домом, если вам заблагорассудится!..

— Для веялки существует двор, — продолжал поп Чира. — Нельзя выносить её на середину улицы, это не ваше поместье… Невозможно ни постоять, ни прогуляться перед собственным домом из-за грохота, пыли да половы этой…

— Я веду своё хозяйство, как умею!

— Да! Вы ведёте хозяйство, как умеете, ваша супруга — как она умеет, а ваша обворожительная доченька опять-таки — как она умеет! Кто днём, кто ночью! Потому и приходится порядочным соседям выселяться из-за этого вашего хозяйничанья.

— Ого-го! Ну, вы уж, господин Чира, слишком этак…

— Да, мы этак, а ваш дом и так и этак.

— Ого! — воскликнул удивлённо и обиженно поп Спира и положил шляпу. — Ну, ладно, лишь бы ваш дом служил примером для села.

— А, ей-богу, так оно и есть.

— Ещё бы, есть чем похвастать, как кошке обожжённой лапой!

— Только уж не с вашего дома пример брать!

— Да вам и не придётся больше: я запретил вчера моей Юце принимать ваших в доме, а тем более появляться у вас. Надеюсь, господжица Меланья пощадит нас.

— Не придёт, не беспокойтесь, даже если позовёте.

— Ну, конечно! У неё и дома развлечений довольно. Слава богу, тот безвыходно торчит у вас. А в самом деле, уважаемый сосед, давно ли стали вы квартиры сдавать и постояльцев держать? — спросил поп Спира.

— Что ж, однако, он приходит только днём… и при старших!.. А у вас «всё в темноте, чтоб не быть беде!», как в деревнях поют.

— Это ложь! — рявкнул поп Спира.

— Пожалуйста, спросите у сторожа Ничи… Он, как вам известно, хорошо осведомлён о подобных вещах.

— Ого! — крикнул поп Спира.

— Можете кричать «ого» сколько вам вздумается, но это так. Порядочному человеку нельзя проветрить комнату из-за шума и музыки, вся улица вверх дном!

— Э-э! Это уж вы чересчур хватили, господин сосед! — вскипел поп Спира, который, казалось, только сейчас понял значение едких слов попа Чиры. — Объясните пожалуйста, кого вы имеете в виду, когда так говорите?

— Да вашу красавицу дочку, — язвительно бросает поп Чира, — вашу Юцу… дай ей бог здоровья!

— Господин Чира, — властно загремел поп Спира, — оставьте в покое мою дочь! Не смейте болтать о ней! Оставьте её в покое!

— Пусть она оставит в покое мой дом, вернее сказать — пускай оставит в покое сельских парней, тогда и мой дом будет в безопасности!

— А какое это имеет отношение к вашему дому?

— А такое, что на улице покоя нет от ночных серенад, оглохнуть можно от труб.

— Разве мой дом один на улице?!

— Тогда, значит, они поют серенады бабке Тине?!

— Э, нынешняя молодежь слепа, всё возможно.

— Если это относится к бабке Тине, то почему ваша Юца, ваша невинная и кроткая доченька, сидит у окошка? Астрономией, что ли, увлеклась, звёзды считает, — язвит поп Чира, — или гадает, быть ли войне и кому всыплют палок?

— Быть войне — быть и палкам! — взревел поп Спира, словно дикий зверь, и бросился на противника.

Что произошло в следующее мгновение, читатель узнает в следующей главе от одной особы, отлично и во всех деталях осведомлённой об этом происшествии.

Глава тринадцатая,

содержащая рассказ, или, вернее, сообщение господжицы или госпожи Габриэллы, которая всегда и обо всём превосходно осведомлена и знает до мельчайших подробностей, где и что произошло в селе (а также и то, чего никогда не происходило), и которая, имея достаточно свободного времени, выполняет, к всеобщему удовольствию, роль сельского «Тагеблата»[66] и даже «Интересантблата»[67]

Вышеописанный разговор между попами состоялся примерно часов в девять утра. В тот же самый день, после полудня, об этом происшествии поползли странные и невероятные слухи. А к вечеру о нём знало уже всё село, и событие в подробностях обсуждалось во всех домах и справа и слева от Большой улицы. Всё это благодаря господжице Габриэлле. В селе она была своего рода законодательницей мод. Господа называли её «сельским телеграфом», а крестьяне — «сельским добошаром[68]», и окрестили её не просто так, с бухты-барахты, а потому что и в самом деле она походила и на то и на другое. Что бы ни произошло в любом уголке села — хорошее или дурное, прекрасное или отвратительное, — слух об этом мгновенно разносился по всему селу, от мельницы Шваба до ярмарочной площади и дальше. Расширению поля деятельности Габриэллы по собиранию и распространению новостей способствовало хорошее знание немецкого языка, а также её неразрывная дружба с госпожой Цвечкенмаеркой, местной повивальной бабкой, к которой она являлась ежедневно с вязанием в корзинке на чашку кофе. Здесь они обменивались новостями, чтобы потом весьма добросовестно и ревностно разнести их по всему селу.