Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

ли было им видеть, чувствовать, знать, что происходит вокруг и что еще готовится!

Итак, дом номер девять по улице Пантлика — вернее, весь его первый этаж, кроме подъезда, — был засыпан, заколочен, превращен в бастион.

Исчезла дверь Безимени, исчезло окно учителя музыки вместе с вывеской. Кому пришло бы сейчас в голову перетягивать мебель или учиться музыке? Исчезли окна дворницкой, двери и окна «Питейного дома», как и физиономия задорной молодушки.

Попасть в «Молодушку» можно было теперь лишь со двора, пройдя через парадный подъезд.

Впрочем, скорее мир перевернулся бы вверх тормашками, чем обитатели Пешта и даже Буды отказались от присущего им юмора.

В корчме даже в эти дни жизнь не прекращалась. Более того, в законопаченной «Молодушке» не только по ночам, но иной раз и среди бела дня стоял пьяный гул.

Однако обслуживал теперь посетителей сам грубиян корчмарь, а помогал ему придурок Муки. Хозяйка и прелестная ее дочь Илонка укатили в провинцию, подальше на Запад. Милые женские голоса уже не вплетались в свирепый гул мужского бражничанья.

Вошедшая в моду массовая эвакуация, бегство на Запад, захватила как будто и нашу тележку: она не вернулась на свое насиженное место во дворе.

Придя после окончания общественных работ домой и собравшись уже было втащить тележку с улицы в подъезд, Безимени, у которого от усталости подгибались колени и мускулы отказывались повиноваться, вдруг изменил свое намерение.

Ну кто позарится теперь на тележку, если он оставит ее прямо на улице, за углом, возле груды наваленного кирпича? За целый день редко-редко пройдет кто-нибудь по улице Пантлика, где путь преграждало образовавшееся из лопнувшей водопроводной трубы озеро и многочисленные ручейки, истекающие из него.

Ведь с тех пор, как вода замерзла, прохожий, отважившийся ступить на эту часть улицы Пантлика, скользил, словно по льдинам Северного полюса, ежеминутно подвергаясь опасности сломать себе руки-ноги или свернуть шею.

Так тележка с левым уклоном вместо обжитого, гулким эхом откликающегося на все события лона двора оказалась на улице, в холодном и бескрайнем одиночестве.

Тележка замораживается, как скоропортящийся продукт

К тому времени советские части уже со всех сторон заперли Будапешт. Это был рождественский подарок, надежда для отчаявшихся душ. Но, увы, для безумцев, как и для злодеев, готовых на все, даже это не стало достаточным устрашением.

Света, газа, водопровода более не существовало.

Впрочем, водопровод действовал дольше всего. Здесь, у подножия Крепостного холма, в подвалах, убежищах и даже на первых этажах, из водопроводных кранов еще долго бежала вода.

А там, где ее уже не было? Оттуда люди целыми караванами шли к местам, богатым водой: к садовым колодцам, к озерам, подобным озерку на улице Пантлика.

Во льду сделали прорубь. Установив очередь вдоль веревки или телефонного провода, грязные, голодные, измученные, опустившиеся обитатели будайских убежищ запасались здесь водой для готовки и питья.

Ибо о более или менее регулярном поддержании чистоты покуда могли еще думать лишь в таких домах-счастливчиках, как дом номер девять по улице Пантлика.

Артистка Вера Амурская умудрялась даже принимать ежедневно ванну. Как? В перерывах между бомбежками она подымалась в мастерскую Безимени. Там для нее грели на печурке воду и выливали в ванну. Кран в ванной уже отказал, и воду приносили из убежища или со двора, из крана, находившегося рядом с квартирой Безимени.

Но это возможно было лишь во время налета.

Когда же налет прекращался, во дворе выстраивалась очередь с чайниками и бутылями — люди приходили из соседних домов, уже не имевших воды.

Подъезд давно не запирался. Взрывная волна от бомбы, упавшей на улице, сорвала одну створку парадной двери и высадила в доме все стекла.

Она же прикончила двух седоков эсэсовского мотоцикла, когда он, буксуя, с трудом поднимался по обледенелой улице. Эсэсовцы лежали на краю пустыря рядом с десятком изуродованных лошадиных трупов — бомба угодила в середину расположившегося табором обоза.

Только на рассвете да под вечер люди выбирались из-под земли.

Тележка, стоявшая у стены дома под прикрытием длинного балкона угловой квартиры, служила водоносам подставкой для ведер и чайников.

Естественно, что вскоре тележку плотно укрыли наледи от стекавшей и замерзавшей вокруг воды, колеса накрепко пристыли к земле. Примерзла к днищу тележки и пачка листовок.

Можно было разобрать несколько строк, содержавших доброжелательные предупреждения командования Советской Армии, а также призыв действовать, обращенный к ее сторонникам:

«Венгры!

Ваши палачи дошли до того, что, попирая международное соглашение, застрелили наших парламентеров.

Это могло бы дать нам право уничтожить поголовно все мужское население города и полностью разрушить вашу столицу.

Но мы хотим спасти вас и потому призываем: гоните прочь ваших палачей!..»

Все это прекрасно, и, вероятно, в других районах столицы могли быть и были зачатки Сопротивления! Но здесь? Здесь, где даже шепот прямо в ухо тотчас достигает слуха врагов и распоясавшихся их приспешников, где из трех человек один непременно занимается наушничаньем?! Лишь безмолвное терпение да милосердный бог могли помочь здесь выстоять…

Опасность, буквально вгрызающаяся в тело тележки

Следующий период в жизни тележки ознаменовался временно полным одиночеством.

Огромный доходный дом, стоявший по соседству, после некоторого колебания — в буквальном смысле этого слова, ибо он именно закачался весь снизу доверху, когда в него угодила бомба, — рухнул. И окончательно перегородил улицу, образовав завал вровень с крышей приземистого домишка напротив.

Таким образом, водоносы могли подойти теперь к уличному озеру только с противоположной его стороны.

Больше некому было останавливаться по пути возле тележки. Кому бы пришло в голову лезть прямо через завал?

Но вот однажды вечером появился в доме Андорфи, учитель музыки.

Он появился в мундире лейтенанта, ибо получил повышение в чине. И стал сам командиром своей батареи. Вот только орудия его остались на линии огня. И спас он лишь лошадей. Четырех. Это были упитанные, сильные артиллерийские лошади.

Майор, комендант дома и даже квартала, по всей форме принял рапорт Андорфи.

Хитрец майор в убежище ходил в мундире, но поверх него надевал уже штатскую шубу до пят и высокую пастушью шапку.

Он принял к сведению, что Андорфи предоставил самому себе официальный служебный отпуск с линии фронта на несколько дней, однако намерен вскоре, набрав солдат, снова бросить свой отряд в бой.

Место, предназначенное Андорфи в убежище, было сохранено для него. Вернее, оно было занято его сестрами. И находилось, по воле случая, в той же части убежища, где устроились и майор с артисткой, а также Безимени и его Аги,