Фредерик Стендаль - Ламьель

— Повинуюсь, — отвечал Фэдор. — Но почему такие печальные одежды?

— У меня только что умер один из двоюродных братьев; он торговал сыром.

Ее очень позабавило действие этой подробности на красивого молодого человека.

«Если когда-нибудь это станет известно, — думал он, печально бредя к себе в замок, — я стану навеки посмешищем».

Он попросил у матери позволения вернуться в Париж. Вероятно, у него не хватило бы мужества там остаться, но он получил отказ. На следующий день, направляясь на свидание, которое было назначено в соседнем лесу, в хижине, где обычно работали крестьяне, изготовлявшие деревянные башмаки, он воскликнул:

— Попробуйте отрицать успехи якобинского духа, если я облачился в черное по торговце сыром!

Ламьель, увидев его в самом строгом трауре, сказала ему:

— Поцелуйте меня.

Бедный мальчик заплакал от радости. Но Ламьель в данном случае не ощущала ничего, кроме удовольствия командовать. Она разрешила ему поцеловать ее, так как ее тетка устроила ей в этот день скандал более бурный, чем обычно, из-за ее частых свиданий с молодым герцогом, о которых было столько разговоров в деревне. Напрасно Ламьель меняла каждый день место их встреч. Уже три дня, как она удовлетворяла свое любопытство, выспрашивая у герцога малейшие подробности его парижской жизни; поэтому она не вняла голосу благоразумия, повелевавшего ей удалять одним словом молодого человека, как только она его увидит.

Сумерки быстро надвигались. Ламьель выходила из леса со своим другом, чтобы вернуться в деревню. Герцог рассказывал ей с очаровательной непринужденностью и большим остроумием о своем способе заполнять дни в Париже. Ламьель завидела издали своего дядю Отмара, сходившего с одноколки, которую он нанял, вероятно, за порядочные деньги, чтобы следить за ней.

Это ее вывело из себя.

— При вас все еще состоит ваш верный камердинер Дюваль?

— Разумеется, — ответил Фэдор со смехом.

— Ну, так пошлите его в Париж за какой-нибудь вещью, которую вы там забыли.

— Но это будет мне очень неудобно; что я стану делать без этого человека?

— Вот вы уж и расплакались, как ребенок, боящийся своей няньки. Так вот, не возвращайтесь ко мне, пока вы не отправите вашего Дюваля из Карвиля. Вот мой дядюшка уже бежит за мной. Как бы я хотела прогнать его — совсем так, как сейчас прогоняю вас! Прощайте.

Ламьель пришлось вынести очень долгую и очень неприятную сцену, которую устроил ей дядя. Все повторилось сначала, когда она вернулась домой. Слово взяла тетушка Отмар, и проповедь ее была достаточно длинной. У Ламьель все чувства оцепенели от скуки. Она, не колеблясь, бросилась бы в Сену, чтобы спасти своего дядю или свою добрую тетушку, если бы они упали в воду, но когда они стали говорить этой молодой девушке, изнывающей от тоски в их обществе, о своих сединах, опозоренных ее поведением, она во всех их речах видела одну только скуку.

Они знают, что их племянница разговаривает с Фэдором. Их племянница поселится с Фэдором... Несмотря на эту мысль, очень быстро превратившуюся в уверенность, старик Отмар, прибегнув к самым патетическим фразам, потребовал от Ламьель слова, что на другой день она никуда не отлучится после обеда. Ламьель не могла найти серьезного повода для отказа, а единственной священной вещью для нее была честь: раз уж слово было дано, она не могла его нарушить. Герцог пришел в отчаяние, не найдя ее ни в одном из обычных мест их встреч. После целой ночи колебаний он решил принести в жертву своей повелительнице человека, который им повелевал. Самое главное, по мнению молодого герцога, было не дать Дювалю догадаться о постигшей его опале; поэтому он осыпал его ласками и поручил ему разведать, какой образ жизни ведет его близкий друг виконт Д., ибо, как он доверительно сообщил своему камердинеру, речь шла о его, герцога, возможном браке с дочерью богатого торговца кожами, мадмуазель Баллар, на которую, судя по письму одного их общего приятеля, виконт, по слухам, имел также виды.

Можно было подумать, что все хляби небесные разверзлись в эту неделю над Нормандией; дождь лил не переставая трое суток, и наша героиня так проскучала эти дни в доме Отмаров под аккомпанемент постоянных попреков, что в ее не слишком чувствительном сердце исчезли последние остатки жалости при мысли, как одиноко будет без нее несчастным старикам.

Дождь продолжался и на четвертый день, но он был не так уж силен, и Ламьель, надев деревянные башмаки, бумажный чепец и накинув на плечи квадратный кусок клеенки с дырой посредине для головы, отправилась наугад в хижину башмачников, спрятанную в высокой роще строевых деревьев. Через час туда явился и герцог, промокший до нитки; Ламьель сразу же заметила, что позаботился он только о своей лошади, а не о себе. Эта лошадь только что прошла самым быстрым аллюром три или четыре лье в окрестностях Карвиля.

— Я побывал во всех местах, где мы раньше встречались, — сказал герцог, который не выглядел ни очень влюбленным, ни очень страстным. — Мой Ястреб совсем выбился из сил; вы не представляете, что за грязь в этих местах.

— Я-то? Чтобы я, крестьянка, да этого не знала! Мне от души нравится ваш Ястреб, потому что он ставит вас в глупое положение; в настоящую минуту он вам во сто раз дороже той, которую вы так напыщенно называете своей повелительницей. Меня это нисколько не огорчает, но вы-то выглядите очень смешным.

Это замечание, отпущенное, казалось, для вящего эффекта, вполне соответствовало действительности. Когда-то Ламьель была готова сильно увлечься аббатом Клеманом и даже полюбить его. Что же касается герцога, то он просто казался ей любопытным, а кроме того, от него можно было кое-что почерпнуть. «Значит, — думала она, — вот что герцогиня называет человеком из хорошего общества? Пожалуй, если б надо было выбирать, я предпочла бы этого болвана Жана Бервиля, который любил меня за пять франков. Посмотрим, какую мину состроит герцог на мое предложение. У него больше нет Дюваля, ловкость и нахальство которого сводили все его усилия к денежным жертвам. Как возьмется за дело этот красавчик? А возможно, он за него и не возьмется; он побоится и будет только сжимать меня в своих объятиях, как какое-нибудь дрянное ружье. Посмотрим».

— Мой славненький Фэдор, ваш несчастный Ястреб здорово промок (это был чистокровный конь, выступавший на скачках в Шантильи, где крестьяне кое-что смекнули и заставили платить по два луидора за цыпленка), а у вас нет попоны. Он может простыть, — советую вам скинуть ваш фрак и набросить его ему на спину. Вместо того чтобы болтать со мной, вы бы лучше поводили его по лесу.

Фэдор не нашелся, что ответить, — так он беспокоился за свою лошадь. Ламьель была совершенно права!

— Это еще не все, — продолжала она. — С вами случится еще кое-что почище: счастье вам валится на голову.

— Что? — спросил ошеломленный Фэдор.

— Я собираюсь с вами сбежать; мы поселимся в Руане и будем жить в одной квартире, понимаете, в одной квартире?

Герцог оцепенел от удивления. Ламьель это показалось забавным; она улыбнулась, затем продолжала:

— Так как из-за любви к крестьянке может пострадать ваша честь, я постаралась пощупать руками эту воображаемую любовь, или, лучше сказать, я хочу вас убедить в том, что вашему сердцу не под силу по-настоящему испытывать любовь.

Он был так забавен, что Ламьель сказала ему во второй раз с начала их знакомства:

— Поцелуйте меня, и притом страстно, но только не уроните моего чепца (надо знать, что нет ничего безобразнее и смешнее, чем эти смахивающие на фригийский бумажные колпаки, которые носят молодые женщины Кана и Байё)!

— Вы правы, — сказал герцог и рассмеялся.

Он снял с нее чепец, надел на нее свою охотничью фуражку и поцеловал ее со страстью, которая для Ламьель имела всю прелесть неожиданности. Сарказм исчез из ее прекрасных глаз.

— Был бы ты всегда таким, я бы тебя полюбила. Если сделка, которую я предлагаю, вам подходит, вы достанете мне паспорт, так как я боюсь полиции (это чувство является как бы врожденным в тех местах, где около 1795 года водились шуаны[34]). Вы запасетесь деньгами, попросите разрешения у герцогини, снимете хорошенькую квартирку в Руане, и мы проживем вместе, кто знает, может быть, не меньше двух недель, пока вы мне не наскучите.

Молодого герцога охватила живейшая радость, и он захотел снова ее поцеловать.

— О нет, — сказала она ему, — вы будете целовать меня, только когда я буду вам это приказывать. Мои родные изводят меня бесконечными нравоучениями, и я отдаюсь вам, только чтобы поиздеваться над ними; я вас не люблю; у вас все надуманно и неестественно, словно вы разыгрываете комедию. Знаете ли вы аббата Клемана, бедного молодого человека, у которого всего лишь одна черная, совершенно изношенная сутана?

— Ну к чему вы вспомнили этого несчастного Клемана? — спросил герцог с высокомерной усмешкой.