Любитель полыни - Дзюн-Итиро Танидзаки

С разрешения Министерства внутренних дел

Театр Гэннодзё на Авадзи

Город Сумото

Квартал Монобэ

У моста Токива

Программа третьего дня

«Дневник Асагао (точная копия)»[58]

Охота на светлячков в деревне Удзи

Расставание в порту Акаси

В особняке Юминоскэ

В чайном домике Оисо

На горе Мая

В хижине в Хамамацу

В гостинице Эбисуя Токууэмон

Странствие по дороге

Сверх программы

Десятый акт «История Тоётоми Хидэёси»

«О-Сюн и Дэмбэй»

Сверх программы «Матабэй-заика»

рассказчик Тоётакэ Родаю (театр Бунраку в Осака)

Цена билета 50 сэн

для держателей абонемента 30 сэн.

— Ты видела «В чайном домике Оисо»? — спросил старик у О-Хиса.

— Из какой пьесы?

— Из «Дневника Асагао».

— Нет, не видела. Что это?

— Эту сцену редко играют в кукольном театре. После неё идёт «На горе Мая».

— Ах, да! Это где похищают Миюки?

— Да, именно. А потом «Хижина в Хамамацу». Но где же «На равнине Макудзугахара»? Разве здесь не должна быть сцена на равнине? Ты не помнишь?

— …

По всей комнате бегали зайчики от зеркала О-Хиса. Взяв гребень в рот и вставив большой палец руки в узел волос, в другой она держала за затылком второе зеркало.

Канамэ задавался вопросом, сколько же ей лет. Старик покупал материю ей на платья у антикваров на Пятом проспекте или по утрам на базаре у храма Китано, ткани, давно вышедшие из моды, — и простые, и шёлк итираку, и крепдешин, такой плотный, что он хрустел при сгибе, и против её желания заставлял её носить скромные платья из пахнувшей пылью ветоши. В этих неярких одеждах ей можно было дать лет двадцать шесть — двадцать семь. Старик, по-видимому, старался таким образом несколько скрасить разницу в их возрасте. Но ослепительные бледно-розовые пальчики левой руки, в которой она держала зеркало, лоснились не только от масла для волос. Канамэ впервые видел её в такой лёгкой одежде, и полнота плеч и зада вырисовывалась под платьем достаточно определённо — всё ясно свидетельствовало о том, что ей года двадцать два — двадцать три. Канамэ почти жалел эту великолепную женщину из Киото, блиставшую молодостью.

— После сцены в гостинице идёт «Странствие по дороге».

— Ага.

— Я первый раз слышу о «Странствии по дороге» в «Дневнике Асагао», — вставил Канамэ. — В конце все желания Миюки осуществились и она продолжает путешествие с Комадзава?

— Нет, это не так. Я видел эту пьесу. После сцены в гостинице Миюки останавливается перед разлившейся рекой Оигава, потом переправляется через неё и, разыскивая Комадзава, идёт по тракту Токайдо.

— А в «Странствии по дороге» она идёт одна?

— Одна. То есть когда она останавливается перед рекой, из её родного дома прибегает молодой слуга, которого зовут… как-то на «сукэ».

— Сэкисукэ, — подсказала О-Хиса.

Зеркало в её руках сверкнуло ещё раз. Взяв тазик с кипятком, чтобы пригладить волосы, она встала и вышла в коридор.

— Да-да, Сэкисукэ. Он следует за ней. Одним словом, это странствие госпожи и слуги.

— Но в это время Миюки уже видит?

— Да, зрение к ней вернулось, она опять предстаёт как дочь самурая и носит очень красивое платье. Сцена весьма эффектная, совсем как «Странствие по дороге» в «Тысяче вишен».[59]

Представление давалось в балагане на пустыре на окраине города, иногда оно длилось более двенадцати часов, с десяти утра до одиннадцати вечера. Служащий гостиницы сказал им: «Всё с самого начала смотреть невозможно, лучше пойти туда после заката солнца», на что старик ответил: «Я приехал сюда специально, чтобы видеть всё, поэтому утром после завтрака мы сразу пойдём туда, а вы приготовьте нам утварь и еду для обеда и ужина». Старик, для которого еда в театре была одним из удовольствий, выдал уже известные лаковые с росписью коробки и подробно объяснил, как и что готовить вплоть до приправы к рису: яичницу, сладкий корень, морского угря, овощи и рыбу, сваренные в сое. Когда всё было готово, он стал торопить О-Хиса.

— Минутку! Подтяните мне пояс, пожалуйста! — сказала она.

На кимоно на подкладке из шёлковой саржи, такой плотной, что, казалось, она при сгибе порвётся, О-Хиса надевала пояс, который скрипел, как жёсткая ряса священнослужителя. Она повернулась к старику, чтобы тот завязал узел.

— Ну, как? Так хорошо?

— Ещё немного.

О-Хиса старалась удержаться на ногах и не упасть лицом вниз. Лоб старика покрылся потом.

— Очень плотный материал. Трудно затянуть…

— Это вы его купили. Я всегда с ним мучаюсь.

— Но какой красивый цвет! — восхищённо воскликнул Канамэ, который стоял рядом со стариком за спиной О-Хиса. — Какой же это цвет? В современных тканях такого не увидишь.

— Я бы сказал «желтовато-зелёный». И сейчас можно найти вещи такого цвета, но в старых платьях, когда ткань начинает выцветать, он особенно очарователен.

— А что это за ткань?

— Узорчатый атлас. В старину все ткани скрипели точно так же, а сейчас всё больше в них добавляют искусственный шёлк.

Театр находился не так далеко, чтобы туда ехать, поэтому пошли пешком, каждый взяв приготовленные утварь и коробки с едой.

— Уже надо брать зонтик.

О-Хиса, избегавшая загара, подняла над головой руку. Солнечный свет проникал, как через бумагу зонтика, через плоть её пальцев и окрашивал их в красноватый цвет. Лицо, на которое падала тень, казалось белее обычного. Старик сказал ей: «Всё равно загоришь дочерна, можно и не брать зонтика», но она украдкой положила в сумку крем от загара, и Канамэ видел, как она перед самым выходом намазала лицо, шею, запястья и лодыжки. Это стремление киотоской женщины предохранить своё тело, даже прикрытое шёлком, от солнечных лучей показалось ему трогательным и смешным. Старый повеса, обычно столь внимательный к разным мелочам, неожиданным образом никакого сочувствия к ней не проявлял.

— Надо поторапливаться, уже одиннадцать, — сказала О-Хиса.

Старик же время от времени останавливался перед антикварными лавками и говорил им:

— Подождите немного.

Канамэ и О-Хиса не спеша шли вперёд.

— В самом деле сегодня хорошая погода, — сказала О-Хиса и, глядя в ясное небо, с какой-то досадой добавила: — В такой день я бы хотела собирать травы.

— День как будто создан, чтобы собирать травы, а не сидеть в театре, — поддакнул Канамэ.

— Здесь растут папоротник и хвощ?

— Здесь — не знаю, а возле горы в Сисигатани, наверное, очень много.

— Да, там много. В прошлом месяце мы ездили собирать травы в Ясэ, собрали цветы белокопытника.

— Цветы белокопытника?

— Да. Господин хотел отведать цветы