Мигель Астуриас - Зеленый папа

Аурелия вытянулась в постели, длинная, обессиленная… Душные испарения не давали уснуть… Все равно что подставить лицо под безжалостную струю пара… Много раз ездила она, томясь от жары, вместе с машинистом от плантаций к порту… Можно задохнуться… Встала с постели, чтобы взглянуть, еще раз убедиться в том, в чем и так была уверена, потому что знала; створки окна распахнуты настежь, одна защита — легкая ткань… Коснулась пальцем сетки — снаружи жужжали и бились москиты, летевшие на огонь в комнату… «Там Лин покинул нас!..» Разве не была она такой же крохотной глупой мошкой, жаждавшей счастья и остановленной роком у самого его порога?.. Она легла в постель — голубое белье, груди, как барельефы, ставшие заметно больше… — с отчаянием вернулась в ту постель, где каждая ложбинка была раскалена ее телом… Каленое железо, цветок ее желаний… «Набросив на него платок, она сказала: «Мой он».

Хуамбо видел, как она спала под белой простыней. Запрыгали белки его глаз, захлопали веки при воспоминании о том, как он застал ее с тем человеком в прачечной, на горе белья, в воскресных сумерках. Через него перелезали псы. Лизали ему руки, мозолистые от работы. Между ног прошмыгнула крыса. Псы ринулись за ней, царапая пол. Потом вернулись к двери и заснули вместе с Самбито.

Тишина получила свободу. Все спали.

VIII

— Топает как слон, но несет нам добрые вести, — сказал президент Компании вкрадчивому орангутангу, сенатору от Массачусетса, заслышав тяжелую поступь того, кого они ждали.

Сенатор прикрыл мохнатыми руками, мохнатыми до самых ногтей, мохнатые уши, выражая недовольство громким топотом — гулко ухал зеркальный паркет одного из самых великолепных зданий Чикаго, — топотом этого бананового варвара, который шел, чтобы обосноваться здесь после поджогов и пожарищ и сообщить о приобретениях, сделанных ценой спаленных хижин.

Башмаки Джо Мейкера Томпсона сотрясали пол кабинета, еще до того, как он сам появился в дверях, но президента «Тропикаль платанеры» нимало не беспокоил этот грохот — как-никак шаги победителя!

— Животное!.. — брезгливо морщился белый вкрадчивый орангутанг, сенатор от Массачусетса.

— Чего вы еще хотите, сенатор, от обитателя тропиков?

— Животное!

— Тише, он уже тут!

— Марширует, вы слышите? Марширует!

— Шаги — победителя, сенатор!

Джо Мейкер Томпсон шел, ясно представляя себе кресло, куда его посадят, чтобы выслушать; сигары, которые с готовностью предложат; робкий свет из окон, укутанных зелеными гардинами; карты, развешанные по стенам, — клочья бедной Центральной Америки. Он шел, не умеряя грохота своих шагов; напротив, у самого кабинета затопал еще громче.

— Не угодно ли сесть, мистер Мейкер Томпсон? — любезно предложил президент Компании: наконец-то дождались.

Белый вкрадчивый орангутанг, сенатор от Массачусетса, прищурил свои глазки — розовые леденцы и, подождав, пока гость сядет, приступил к делу:

— Мы пригласили вас, мистер Томпсон, чтобы услышать из ваших уст подтверждение той информации, которой мы располагаем, о возможности присоединения этих территорий к нашей стране. С тысяча восемьсот девяносто восьмого года мы ничего не присоединяли, а это, право, никуда не годится… Ха-хаха!.. — взъерошился он в смехе, словно смеялся всей желтой щетиной своего тела, царапавшей манжеты и воротничок, будто диковинный золотой мох.

— Седьмого июля, — вмешался президент Компании, — исполнится восьмая годовщина — восьмая или шестая? — аннексии Гавайских островов, и уважаемый сенатор от Массачусетса немало содействовал великому завоеванию. Он — мастер, специалист по аннексии территорий. Поэтому я пригласил вас.

— Благодарю за честь!.. — сказал Мейкер Томпсон, боком втиснувшись в кресло для посетителей, обескураженный отведенной ему пассивной ролью, ибо он уже почти присоединил к США немалые территории.

Сенатор склонился над картой, развернутой на письменном столе, не торопясь ответить на любезность. Он вставил в левый глаз монокль — зеленоватое стеклышко, почти изумруд — и устремил взор на карту; между зубами вздрагивал пористый язык, будто вздыхая перед каждым словом.

— Да, признаюсь, для меня было большой честью вершить дела бок о бок с моим соотечественником, мистером Джонсом из Бостона, когда мы спровоцировали на Гавайях революцию, завершившуюся присоединением чудесного острова к нашей стране. Без флибустьеров! Без флибустьеров! — повторил сенатор, уставившись на посетителя своим розовым глазкомледенцом, мигавшим за зеленым моноклем. Революции, наши революции должны делаться бизнесменами, и поэтому мы призвали вас, мистер Томпсон, чтобы вы лично информировали нас о возможности аннексировать территории, которые, я вижу, выходят к Карибскому морю, столь важному для нашей страны.

Мейкер Томпсон, несколько выдвинувшись из кресла, стал говорить, порою сопровождая речь жестами, размашистыми жестами, казавшимися президенту просто неприличными.

— Не преуменьшая ничуть значения тех методов, какие привели к аннексии Гавайских островов, я в самом начале своего сообщения хочу обратить ваше внимание на то, что на территориях, которые мы стремимся теперь присоединить, живут не танцоры хула-хула, а люди, сражавшиеся во все эпохи, и пальмы там — не веера, а шпаги. Во время испанского завоевания они бились насмерть с отважными капитанами — цветом Фландрии, а потом и с удалыми корсарами — английскими, голландскими, французскими.

— Поэтому-то, — заметил президент Компании, уважаемый сенатор и сказал, что мы должны использовать именно мирный путь. Без нужды — никаких вооруженных авантюр. Тихо, мирно, как на Гавайях. Вначале добиться того, чтобы наши инвестиции составили две трети всех вложений, а затем можно идти дальше.

— Отнюдь не оспаривая мнения уважаемого сенатора, я потому и объясняю, насколько обитатели Центральной Америки отличны от населения Гавайских островов, чтобы всецело поддержать предложение о мирном присоединении.

— Браво! — отозвался президент Компании.

— И более того, благодаря политике экономического нажима уже достигнуто следующее: во-первых, на территории нашей Компании в Бананере имеют хождение только наши денежные знаки — доллары, а не местная валюта.

— Очень ценное достижение, — подчеркнул сенатор, отрывая глаза от карты: монокль зеленым плевком упал с розового века.

— Во-вторых, — продолжал Мейкер Томпсон, — мы запретили испанский, или кастильский, язык, и в Бананере говорят только по-английски, так же как и на остальных территориях, где господствует наша Компания в Центральной Америке.

— Прекрасно! Прекрасно! — вставил президент.

— И последнее: мы лишили прав гражданства их национальный флаг, поднимается только наш.

— Немного романтично, но…

— Но полезно, — прервал белого вкрадчивого орангутанга президент Компании. — Они пользуются нашей валютой, говорят на нашем языке, поднимают наш флаг!.. Аннексия — свершившийся факт!

— Однако в докладе, — продолжал сенатор, — отсутствуют подробности о наших инвестициях, о наших земельных владениях, о подсобных или вспомогательных предприятиях, о влиянии в банковских и торговых кругах. Между тем все это надо знать, чтобы можно было подготовить создание Комитета общественной безопасности, который направится в Вашингтон с просьбой об аннексии.

«Сейчас я его… — подумал Мейкер Томпсон, — сейчас эта обезьяна будет меньше своего… зеленого монокля». Встал, провел рукой по широченному лбу, словно вспоминая что-то, вперил в сенатора карие глаза и, чуть помедлив, сказал:

— Нынешнее правительство этой страны уступило нам права на строительство и эксплуатацию самой главной в республике железной дороги — к Атлантике. Пять перегонов уже соорудили они сами и теперь уступили нам все без каких бы то ни было ограничений и претензий.

— Хорошо, значит, их правительство само желает аннексии. Оно нам все уступает. Железная дорога к Атлантике — это важнейшая их артерия; пять ее перегонов, как вы сказали, они построили сами. Мне кажется, больших хлопот с декларацией в Вашингтоне не будет.

— Кроме того, по договору о передаче железной дороги нам отходят почти безвозмездно и портовые причалы — в самом крупном порту на побережье, все имущество, подвижной состав, здания, телеграфные линии, земли, станции, резервуары, а также все материалы, имеющиеся в столице: шпалы, рельсы…

— Остается открыть рот от изумления, Мейкер Томпсон; тот, кто подписал такой контракт, был пьян!

— Нет, его шатало, но не спьяна! Кроме того, участки, занятые резервуарами, источниками, складами, причалами, а также полторы тысячи кабальерий[58] земли, не считая тридцати кварталов в порту и прибрежной полосы в милю длиной и сто ярдов шириной с каждой стороны мола…