Шарль Нодье - Сказки здравомыслящего насмешника

— Ужасно! как это ужасно! — вскричал я. — Благодаря тому что вы любезно изволили мне сообщить, я начинаю понимать, что жестокая казнь, ожидающая несовершенных особ, подвергнутых воскресительной процедуре, — тех самых, к числу которых имеем несчастье принадлежать мы с вами, — заключается в том, что они обречены вечно выслушивать рассуждения и речи; и какие рассуждения, сударь! какие речи! Старый Дант с его желчным воображением позабыл включить эту пытку в уголовный кодекс для проклятых душ! Больше того, о ней нет ни слова ни в грозных речах Господних, ни в церковных оглашениях, ни в милых амвросианских безделках Антонио Руски[145], хотя от них пышет жаром и пахнет жареным, ни в прекрасном описании Чистилища, выполненном Бартоломео Вальверде с такой дотошностью, как будто он только что вернулся из описанных им краев[146]. Какое коварство — подсунуть нам крапленый ад!

— Увы, сударь, ученые способны на все. Но неужели вы не вытерпите присутствия на одном небольшом заседании — ведь я, кажется, не имел удовольствия прежде принимать вас здесь, а следственно, вы отдыхали много веков подряд. В юбилейные дни, а сегодня как раз один из них, эти господа бывают весьма снисходительны, и, если вы будете вести себя прилично, может случиться, что они позволят вам после подписания протокола спокойно умереть заново и отдохнуть до получения следующей повестки. Вы, должно быть, виновны в какой-нибудь философической шалости — вероятно, вы усомнились в общественной полезности взаимного обучения или высказали несуразное возражение против орфографии г-на де Вольтера, члена Французской академии, усовершенствованной г-ном Марлем, членом грамматического общества, или не проявили должного почтения в разборе метода Жакото?[147] Возможно, вы дерзко судили о магнетизме и френологии, об эклектизме и пиявках[148] или о печении хлеба из опилок, — юношество всегда чересчур самонадеянно. Вы поступили нехорошо, но от всякого зла можно отречься, а всякое невежество заслуживает снисхождения. Мужайтесь, друг мой, глядите веселее!

— Ну и выдержка у вас, сосед, — бросил я ему, — если вы полагаете, что всякий век воскресать ради того, чтобы выслушивать все, что вам и так известно, — участь, с которой можно свыкнуться без труда! Черт возьми, черт подери! у вас, должно быть, на совести тяжкий грех, раз вы бестрепетно смиряетесь с подобной перспективой!

— Вы совершенно правы, сударь, я был привратником Вавилонской башни в день, когда смешались языки, и позволил себе смеяться во весь голос над господами учеными, когда они перестали понимать друг друга. Между прочим, я был неправ, потому что в конце концов им это удалось.

— Удалось? что именно им удалось, привратник? уж не достроить ли Вавилонскую башню?

— Я думал, вы в курсе. Знайте, что вы находитесь, не больше и не меньше, на шестьсот шестьдесят шестом этаже, где собираются члены шестьсот шестьдесят шестой секции…

— О Боже! с меня довольно и этажей, и секций! Я понимаю, что вы хотите сказать, а число это запомнить нетрудно. Это число зверя, если только в автограф Апокалипсиса не вкралась описка. Так, значит, вы сторожили то, а нынче сторожите это?[149]

— Увы, сударь, именно так!

— Наказание стоит преступления, несчастный вы человек!.. Но меня удивляет, что, обзаведясь совершенствованием, они не нажили доброжелательности и до сих пор видят в нас врагов — ведь, по вашим словам, они приговаривают нас к выслушиванию их речей.

— Видите ли, сударь, — сказал привратник, — как бы вам это объяснить… До полного совершенствования дело пока не дошло. Вавилонская башня и языки — это все ровно в том же виде, как и в мое время, а максимального совершенствования ожидают со дня на день.

— В мое время говорили то же самое, и я ожидал весьма терпеливо вплоть до самого воспаления кишок.

— Вплоть до энтеритной флегмазии…

— Как вам будет угодно; я ожидал, любезный друг, и постоянно позволял себя уверить, что совершенствование — дело завтрашнего дня, но чем сильнее меня уверяли, тем глубже становилось мое недоверие.

— Весьма вероятно, что ныне вечером вы от недоверия избавитесь; я вам сейчас расскажу, что нам предстоит. Совсем скоро откроется конгресс, и гвоздем программы должно стать выступление ученого доктора Вздорике: около полусотни лет назад он был отправлен на поиски совершенного человека, о котором ученые толкуют нам уже много лет, и никто не сомневается в том, что он представит ученому сообществу искомое, если не живьем, то, по крайней мере, в виде чучела. Весьма вероятно, что ваше палингенезическое[150] возвращение в сей мир было приурочено к этому знаменательному событию, которое должно вселить в вас вечное раскаяние.

— По правде говоря, вы напрасно приписываете мне подобную приверженность собственным убеждениям. Четыре тысячи лет мирного сна без тревог и сновидений, вероятность, чтобы не сказать уверенность, что я не повстречаю на вашем конгрессе ни журналистов, ни кредиторов, бывших некогда моими заклятыми врагами, наконец, успокоение нервов, гуморов[151] и страстей, являющееся выгодной стороной смерти, — все это совершенно остудило мой воинственный пыл. Я с большим удовольствием взгляну на совершенного человека и с еще большим удовольствием засвидетельствую ему свое почтение.

— Желание ваше исполнится незамедлительно. Священное покрывало вот-вот падет. Приготовьте глаза свои к ослепительному сиянию огней. Да будет свет.

При этих слова свечи и кенкеты[152] зажглись. Занавес взвился.

ОРАМИЯ[153]

Зрелище ослепляло. Я надвинул свой гасильник по самые брови и, чтобы уберечь глаза от чересчур сильных ощущений, переводил взор из стороны в сторону, укрываясь под спасительной сенью своего смехотворного носа и постепенно привыкая к этому изобилию света.

Во всемирном конгрессе участвовало не менее сорока тысяч человек, причем в каждом ряду сидело, как мне объяснили, по тысяче человек, рядов же этих было сорок, — число символическое и ставшее для меня поразительным откровением, содержащим в себе всю сущность совершенствования[154].

Каждый из этих господ имел на голове великолепный газовый фонарь цилиндрической формы, а на груди — настоящее солнце, питаемое тем же горючим веществом[155], так что весь амфитеатр казался одной сплошной огненной массой.

Трон, на котором восседал председатель в окружении четырех своих приспешников, являл собою картину еще более примечательную. Голову понтифика цивилизации венчала тиара в форме трехэтажной пирамиды, состоявшей из бесконечного множества треугольников, которые благодаря оригинальной конструкции беспрестанно вертелись и мерцали на манер зеркала для ловли жаворонков, тогда как прозрачная ткань в глубине сцены вращалась вокруг неподвижной оси, подобно тем огням, совершенно неостроумно именуемым пирическими[156], которые вам наверняка доводилось видеть во время представлений в театре у Серафена. Не постигаю, как мне удалось свыкнуться со всеми этими чудесами.

Внезапно председатель с изумительной торжественностью воспрянул на своем престоле и достал из-под огненного ефода[157] три философических шарика, которые поместил поверх трех перевернутых донышком вверх золотых стаканов, какими пользуются фокусники[158].

— Вот, — произнес он, — один шарик, два шарика, три шарика. Под первым стаканом нет ничего. Под вторым стаканом нет ничего. Под третьим стаканом нет ничего.

Он приподнял стаканы в доказательство своих слов.

— Всем известно, — продолжал он, — что первый стакан символизирует возраст восприятия, второй стакан — возраст понимания, а третий — возраст совершенства, которого мы сегодня достигнем так удачно и так счастливо.

Вот три стакана; я кладу под них три шарика. Раз, два, три… Вот они, шарики. А теперь шариков здесь не будет. Вперед, шарики!

И шарики полетели вперед, причем один из них долетел до той части моего лица, которая выступала из ложи для особ, подвергнутых воскресительной процедуре.

— Шариков под стаканами больше нет, — продолжал председатель (черт подери, я знал это лучше, чем кто бы то ни было). — Что желаете вы увидеть на их месте?

— Верховный отец[159], — сказал один из сорока тысяч, — я желал бы увидеть на месте первого шарика символ возраста восприятия!

Верховный отец опрокинул первый стакан и показал нам премилого семилетнего волка, которому при свете совиных глаз кролик подпиливал зубы золотым гусиным пером.

— Верховный отец, — произнес другой, — я желал бы увидеть на месте второго шарика символ возраста понимания!