Мрачные души - Артур Шницлер

следовал за ними и вскоре увидел, как незнакомец сел в экипаж, поджидавший его на углу, и уехал. Катерина отправилась домой, и, когда вечером Альберт спросил у нее имя незнакомого господина, она удивленно взглянула на него, назвала какую-то польскую фамилию и потом, уйдя в свою комнату, так и не вышла весь вечер. В другой раз ему пришлось долго-долго ее прождать, и лишь в одиннадцатом часу вечера она явилась домой с букетом полевых цветов и рассказала, что была в поле за городом и спала на лугу. Потом вдруг неожиданно выбросила все цветы в окошко. Посетив однажды с Альбертом картинную выставку, она долго стояла перед пейзажем, изображавшим гористую местность, поросшую мхом с облаками, низко надвинувшимися над ней. Потом, по возвращении домой, Катерина говорила о виденной картине так, будто она в раннем детстве действительно бродила по этим горам вместе с покойным братом. Альберту показалось сначала, что она шутит, но потом мало-помалу он стал убеждаться в том, что картина действительно словно оживает в ее воспоминании. И с этой минуты он стал замечать, как его удивление начало переходить в болезненный страх. И чем неуловимее и загадочнее казался Альберту внутренний мир Катерины, тем безнадежнее и глубже становилось его чувство к ней. Иногда он вызывал ее на воспоминания о детстве и юности. Но все ее рассказы о действительных событиях и сообщения о смутных грезах, казалось, сливались в одном каком-то неясном и фантастическом сне. Благодаря этому Альберт не мог решить, что, собственно, ярче запечатлелось в ее душе: воспоминание об органисте, свалившемся с колокольни, молодой герцог фон Модена, проехавший верхом мимо нее в Пратере, или ван-дейковский юноша из Лихтенштейновской галереи, виденный ею, когда она была еще девушкой. Ее постоянно влекло к каким-то смутным, неведомым целям, и Альберт не мог не чувствовать, что в жизни Катерины он не играет большей роли, чем какой-нибудь случайный знакомый, с которым она прошлась по зале перед кадрилью. И так как у него лично не было силы вывести ее из этого заколдованного круга туманного существования, он ясно ощущал, как им самим мало-помалу начинает овладевать одурманивающее влияние ее странного существа и как сам он в своих мыслях, поступках и действиях начинает, наперекор благоразумию и требованиям обыденной жизни, проявлять ее же черты. Он начал с того, что сильно вышел из рамок своего бюджета при совершении покупок для будущего хозяйства. Потом накупил для невесты массу ценных золотых вещей и брильянтов и наконец в самый день свадьбы счел нужным поднести Катерине домик в предместье города, приглянувшийся ей на одной из прогулок. Купчую на дом, сделанную на ее имя, он вручил ей в тот же вечер. Эти дары она принимала от него с такой же спокойной любезностью, с какой приняла перед этим предложение его руки. Вероятно, она считала его богаче того, чем он был в действительности. Альберт собирался было вначале посвятить ее в свои денежные дела, но потом все стал откладывать разговор этот со дня на день и решил под конец, что его совсем не стоит заводить. Сама Катерина рассуждала о своем будущем не так, как рассуждает человек, перед которым лежит определенно начертанный путь, а, наоборот, она стала относиться как бы еще с большей уверенностью в то, что ее не связывают никакие ни внешние, ни внутренние преграды… И вот Альберт понял, что ему предстоит очень неверное и недолгое счастье и что все, что лежит за пределами личности Катерины, совершенно не существует для него. Жизнь без нее казалась ему лишенной всякого смысла, и он твердо решил прекратить свое существование сейчас же, как только она его покинет. Это решение, этот выход был его единственной поддержкой в его дальнейшей мучительной и смутной жизни.

В то утро, когда Альберт приехал за Катериной, чтобы взять ее и повезти к венцу, она была для него такой же чужой, как и в вечер, когда он с ней только что познакомился. Она отдалась ему без страсти и без сопротивления. После свадьбы они уехали в горы, ездили по залитым солнцем долинам, далеко расстилавшимся вдаль и ширь, бродили по тихим берегам ясных озер, по глухим и затерянным дорожкам, шелестевшим листвою лесов… Из окон многих отелей смотрели они на сонные улицы словно заколдованных городов, устремляли взоры на течение таинственных речек, на высоты молчаливых гор, наблюдали над их вершинами воздушный бег облаков. Они говорили о повседневных интересах, как и другие молодые пары, тоже гулявшие под руку, останавливались перед зданиями и перед окнами магазинов, толковали о покупках, смеялись и шутили, чокались стаканами вина и к ночи засыпали сном счастливых. Но иногда Катерина вдруг оставляла его одного в освещенном зале ресторана, где так чувствовалась грусть одиночества, или на скамейке парка, среди массы людей, радующихся благодатному дню, или в обширной пинакотеке перед потемневшей картиной «Ратника» или «Мадонны», причем Альберту никогда не было известно, вернется ли она к нему опять и когда. И в его сердце вечно жило сознание, что ничто не изменилось с момента их первой встречи и что Катерина так же, как и прежде, свободна, а он… он всецело в ее власти теперь…

Вот почему ее исчезновение в это раннее утро, по прошествии двух недель со дня их свадьбы, его потрясло, но не изумило. Такое же действие произвело на него и ее странное письмо. Ему казалось, что он только унизил бы и жену, и себя, если б стал допытываться о причине ее ухода. Для него было безразлично, что именно ее отняло у него: случайный ли каприз, мечта или живой человек. Он ничего об этом не знал и знать не хотел; один факт для него был важен: Катерина ушла и не принадлежит ему больше. Быть может, это даже было лучше, что неотвратимое и неизбежное случилось раньше. После покупки дома денег у него больше не оставалось никаких, а жить вдвоем на его небольшое жалованье ему казалось немыслимым. Говорить же с Катериной о сокращении расходов и о будничных заботах он тоже считал невозможным. На одну минуту у него в сердце мелькнуло желание попрощаться с ней и сказать что-нибудь перед разлукой. Взор его упал на записку, лежавшую тут же, на постели, и в мозгу внезапно пронеслась мысль написать ей на другом чистом листке записки несколько слов для разъяснения поступка, на который он решится сейчас. Но потом ему ясно представилось, что все это в глазах Катерины не будет иметь ни