Александр Вельтман - Странник

Всепресветлейший…

Аполлон

Лесть! Прошу обыкновенным слогом!…

Странник

Я – я…

Аполлон

Ты – ты? Довольно, с богом!

(Странник выходит в свет.)

CCXXVHI

Ah! ah! (il rit) [342]

Все встречные хотели знать цель его, спрашивали: куда идешь? Посмотрите, отвечал он, на этого мотылька, который летит по одной со мной дороге.

Мгновенный гость существованья!Зачем и ты летишь на свет?Ужели и тебе во тьме покоя нет,Как пылкому уму гордейшего созданья?Смотри, вся даль алмазами горит:Не подлетай, златые крылья вспыхнут!Луч таинства твой взгляд навеки ослепит,И поздно гордые мечты твои утихнут!И все и всех судьбы в пределы облекли,Не преступить заветную границу!Как рвется узник дух подняться от земли!Как силится увлечь на небо и темницу!Глас внутренний твердит, гремит его уму:«Законы вечные Вселенной не случайны!»И мысли, слабые светильники! сквозь тьмуХотят прозреть завесу вечной тайнъиПрошли века, пройдут века веков,На общем кладбище улягутся народы;Но не постигнет ум Создателя миров,И тайны занавес не снимется с природы!

CCXXIX

В пространной пристани Трои, нагрузив корабль (сделанный, как уже было выше сказано, из зеркала) всем невещественным, я невольно должен был подумать также и о невещественном балласте, столь необходимом для тяжести и равновесия. Всякий может понять, что я говорю про пустословие, балласт умственный; и потому, без дальнейших объяснений, я отправляюсь в Архипелаг.

Подобно мне, несомому по волнам Геллеспонта, в которых некогда отсвечивалась Ида [343] и ее подножие, украшенное паросским мрамором и садами Трои, мысли мои несутся по пучине памяти.

В ней отражается бывшее; чертоги Приама [344], высокие стены и башни, огромные храмы и тот певец, который родился в Смирне, в Родосе, в Колофоне, в Саламине, в Хиосе и в Афинах [345]; и его песни о славе Ахилла и Одиссея, и его Батрахомиомахия [346], и его Гимн Церере, погибавший в неизвестности в продолжение 2760 лет и, к счастию, отысканный в конце прошедшего столетия Христианом-Фридрихом Маттеем [347]в Патриаршей ризнице в Москве.

ССХХХ

Continova, s. f. – continuation [348]

(Nuovo Dizionario portatlle).

Так! все прошедшее отсветилось в памяти моей!

Вот, близ мыса Сигейского, на могиле славной Трои, светятся степы Александрии. И опи исчезли! – Вот на могиле Александрии, орошаемой Скамандром, чернеют хижины Бунар-баши. И они исчезнут! Инш-Алла! (будь воля божия!).

Как Солиман, сын Оркана [349], перед походом в Херсонис Фракийский взошел на груду камней, бренных останков Трои, подивился на них и отправился далее, покорять Галлиполи [350], так и я, насмотревшись на развалины истинного просвещения, отправляюсь с моим караваном в дальнейший путь по земному шару.

CCXXXI

Маре Калабалык! [351]

(Молдаван.)

Счастлив тот, кого судьба отклонила от бурь морских, сердечных, житейских и от всех родов бурь, сопровождаемых громом, молниею, вихрями, словами, угрозами и ударами.

Пробираясь между попутными и противными ветрами во время поднимавшихся со всех сторон туч, я причалил к берегу, оглянулся на море. Какая картина! Представьте себе море синее, белое, красное или черное, все равно. Вот туча помрачает горизонт и предвещает близкую бурю. Вот раздаются уже громовые удары, молнии рассекают воздух. Вдали корабль – жертва бездны! Ветры сорвали с него паруса, снасти лопнули, молния ударила в мачту, мачта разлетелась вдребезги, огонь коснулся до порохового запаса, корабль взорван. Смотрите на огненную тучу! Вот рог изобилия, из которого сыплются в море люди, бочки, камни, бревны, золото, пушки, ядры и все, все, кроме нескольких сот пуд губительного состава, изобретенного Шварцем [352]. Он повис на воздухе. Где ж прежняя тяжесть его?

Страшно быть взорванным! Я это испытал:

Холодность сносна лишь при муже;Но вдруг она, день ото для,Со мной все хуже, хуже, хуже…Как это взорвало меня!Как это взорвало меня!

CCXXXII

Море, о море, о пространное море!

(Фигура усугубления. § 56 Кратной риторики)

Когда буря утихла, тучи пронеслись за пределы южного горизонта, а море поглотило все, что было тяжелее вод его, я пустился далее. Корабль, управляемый своенравным кормчим, летел, как мысль; огненная борозда струилась вслед за ним. День уже скрылся, но поверхность вод искрилась и казалась обширным полем света; а волны оделись блестящею пеной. Подобно Форстеру [353] и многим другим естествоиспытателям, я хотел проникнуть в таинственность этого света; думал, думал и, наконец, решил, что не светящиеся рыбы, не черви, не мокрицы, не полипы и не икра причиною оного, а трение вод, рождающее пену, блестящую и осыпанную жемчугами мать Афродиты [354].

ССХХХIII

Wus hat Er gesakt? [355]

(Ein Jude)

Быстро летел корабль мой; так быстро, что на вершине мачты показалась Елена. Нужно ли напомнить догадливому главу СLI и то, что я, как торопливый путешественник, с таким же внимавшем взглянул на рассеянные острова по Архипелагу [356], как торопливый читатель на главы, рассеянные по моему Страннику. Их разделяет друг от друга пучина вод; сообщение между ними трудно, я согласен; но виновен ли я, что мое воображение произвело умственный Архипелаг? Не от понятия ли читателя зависит: в Фазосе отыскать золотые и алмазные мины; в Лемносе взглянуть на вулканы; в древней Евбее вкусить роскошных плодов и меду; в Саламине вспомнить морскую битву [357], бывшую за 480 лет до Р. X.; в Эгине поучиться у мирмидонян муравьиному трудолюбию; в Идре, или в Нио – морскому искусству; в Андросе принести жертву Бахусу [358]; в Китносе взять целебную ванну; в Делосе взойти на развалины храма Аполлонова и пожалеть, что нельзя уже вопросить оракула о судьбе своей; в гористом Микони оплешиветь; на роскошных лугах Станфалии нарвать цветов и свить венок для любимого существа… Все это зависело от читателя. На всех этих островах, и особенно на Имбро и Мило, есть много дичи… но – о господа охотники! берите ружья, снаряжайтесь! я вас заведу в такие места, где у бекасов носы длиннее, чем у всякого обманувшегося или обманувшего политика, хитреца и волокиты.

CCXXXIV

Я заметил, что одно только воспоминание пишет хорошо, красноречиво и плавно. Ему и перо в руки! Точно, ему и перо в руки! И это перо будет подобно мечу Скандер-бега [359]. Какой Магомет в состоянии владеть оным?

И сверх того:Поэтом тот себя не числи,Кому полет на небо трудИ у кого с пера текутОдни чернилы, а не мысли!

CCXXXV

Гай-гай! Ион! Ибн-же-ибн!

(Малор. воскл.)

Между тем как слово Счастие водит за нос своих поклонников, точно так же, как и Щастие, а они хотят сорвать с радуги золото и драгоценные камни, – я с горестию смотрю на обманчивый блеск Изиды [360], вижу, как он обращается в крупные капли дождя и мочит искателей, и – продолжаю писать о том,

Что стало злой забавой света,Что всякий знает наизусть,Что так приятно для ПоэтаИ что в него внушает грусть.

Часто душа ищет для себя пищи в разнообразии предметов. Следуя ее влечению, я отправляюсь к источнику философии, известному у одних под именем добра, а у других под именем зла; сажусь подле него на камень о смотрю на алхимическое производство обращения всего в золото. Честь, совесть, истина, дружба, любовь, все обращается в благородный, звонкий металл – и счет короток!

CCXXXVI

2 жды 2=4

«Это старо!» – скажешь ты? Но кто бы ты ни был, смертный или божество, как говорит странствующий Телемак, дай мне руку, умолкни на несколько мгновений, склони очи к земле и обрати ко мне слух твой!