Пол Гэллико - Миссис Харрис едет в Нью-Йорк

— Ты, верно, очень хотел бы найти своего папу, а?

Генри не ответил; поскольку он никогда не знал настоящего отца, он не представлял, на что это может быть похоже — он знал только, что если этот отец будет похож на мистера Гассета, то он, Генри, предпочел бы остаться сиротой. Но поскольку все вокруг так волновались из-за его родителя и так старались его разыскать, он решил, что стоит быть вежливым; однако вместо того, чтобы ответить на вопрос, он сказал просто:

— Мистер, а вы мне нравитесь.

Круглое лицо мистера Шрайбера покраснело от такой похвалы и он похлопал мальчика по плечу.

— Ну-ну. — сказал он, — посмотрим, что мы сможем сделать. Пока что можешь оставаться тут, с миссис Харрис и миссис Баттерфильд. — Он повернулся к миссис Харрис. — Удалось вам узнать что-нибудь о его отце?

Миссис Харрис рассказала ему как, честно говоря — по глупости, мистер Браун из Кеноши был единственным вариантом, на который она рассчитывала, и сказала, что теперь она в растерянности и не знает, что делать. Она показала письмо из ВВС, в котором ее просили уточнить, который из 453 Браунов, служивших в американских военно-воздушных силах, ей нужен, и в котором ей предлагалось сообщить время и место рождения, личный номер, дату поступления на службу и увольнения, места службы в США и за границей, и так далее.

Мистер Шрайбер повертел в руках злополучный документ и фыркнул:

— Эти болваны не найдут человека, даже если он будет сидеть перед самым их носом, — заявил он. — Предоставьте это мне. У меня солидная организация, не армия какая-нибудь. Наши распространители есть во всех крупных городах Америки. Так что если уж мы его не найдем, это никому не под силу. Как, говорите, его зовут?.. И расскажите всё, что вам о нем известно — ну там, где он служил в Англии, сколько ему было лет, когда он женился, в общем, всё, что могло бы как-то помочь.

Миссис Харрис вынуждена была со стыдом сознаться, что может рассказать очень немногое: ей известно, что пропавшего отца зовут Джордж Браун, он служил на американской военно-воздушной базе в Англии около 1951 года, что он женился на официантке по имени Пенси Котт, которая и родила Генри; затем, что эта Пенси отказалась поехать с мужем в Америку, развелась с мистером Брауном, вновь выскочила замуж и исчезла. Пересказывая всё это, миссис Харрис всё сильнее стыдилась того, как позволила себе увлечься столь безнадежным предприятием и того, как действовала.

— Господи, — промолвила она, — я здорово сглупила, верно? И натворила дел, похоже. На вашем месте я бы нас прямо сейчас и отослала назад в Англию…

— Ну нет, — возразила миссис Шрайбер, — я лично думаю, что вы сделали хорошее, доброе дело. Правда, Джоэль? Вряд ли кто другой способен на такое!

Мистер Шрайбер кивнул, одновременно пожимая плечами, показывая, что он сомневается, хотя и не возражает.

— Что ж, — сказал он, — сведений для начала немного. Но если кто и сможет найти этого парня, так это наша организация, — а обращаясь к Генри, добавил: — Ладно, сынок. Завтра воскресенье, так что мы достанем мяч, биту и перчатку и ты покажешь свой хоум-ран. Мальчиком я был недурным питчером…

17

Вскоре, после одного из приемов у Шрайберов, Кентукки Клейборну удалось превратить неприязнь, которую миссис Харрис питала к нему, в сильное и неумирающее чувство.

Он явился на прием, одетый, по обыкновению, в нестиранные синие джинсы, ковбойские сапоги и излишне пахучую кожаную куртку, но на этот раз он пришел на час раньше назначенного времени. Причин тому было две: во-первых, он решил успеть прибыть до того момента, когда напитки станут разносить принятыми в обществе порциями, а во-вторых, он хотел подстроить свою гитару под рояль Шрайберов — мистер Шрайбер ожидал важных гостей, больших боссов с телевидения и из киносети, и ему удалось уговорить Кентукки спеть гостям после ужина.

Кентукки был человеком устоявшихся привычек — он пил кукурузное виски, причем почти не имел обыкновения закусывать. Опрокинув четвертый тамблер[4] доброго бурбона, — а наливал он их до краев, — Кентукки взял несколько аккордов, проверяя настройку, и завел балладу о любви и смерти в войне Хэтфильдов с Мак-Коями. На середине песни он поднял взгляд и увидал мальчика, с интересом слушающего песню и разглядывающего певца.

Кентукки на миг прервал пение в том месте, где целая компания Хэтфильдов полегла под пулями Мак-Коев, чтобы велеть:

— Брысь отсюдова, парень!

Генри, скорее удивленный, чем обиженный, возразил:

— Чего это? Послушать нельзя, что ли?

— То, что я велел тебе убираться, парень, вот чего! — и, распознав наконец знакомую речь, Кентукки добавил: — Ба, да это, кажись, англичашка, по речи-то! Парень, ты что, англичашка?

Генри знал это слово, знал, что оно относится к нему и гордился этим. Взглянув Кентукки Клейборну прямо в глаза, он ответил:

— Да, черт возьми, — а вам-то что?

— Мне что? — повторил Кентукки Клейборн с той как бы добродушной интонацией, которую Генри слишком хорошо знал по жизни у Гассетов. — Мне что? А то, что если я ненавижу какую болтовню больше, чем язык ниггеров, так это язык англичашек. И если я кого и ненавижу больше, чем самих ниггеров, так это только англичашек! Короче, я сказал — брысь, парень! — и он дал Генри такую оплеуху, что тот чуть не упал и инстинктивно, как делал это у Гассетов, взвыл — а Кентукки так же инстинктивно, чтобы заглушить крик мальчика, заголосил новый куплет, в котором теперь уже обуреваемые жаждой мести Хэтфильды расправлялись с Мак-Коями.

Миссис Харрис в это время в буфетной раскладывала канапе по подносам, и она не поверила своим ушам, услыхав всё это — ей на миг почудилось, что она вновь оказалась у себя на Виллис-Гарденс, пьет чай и слушает радио с миссис Баттерфильд, потому что раздавшиеся звуки — кошачье завывание Кентукки Клейборна, затем глухой удар, детский крик и усилившееся пение — звучали слишком знакомо. Потом она вспомнила, где находится, и рванулась в музыкальный салон, где обнаружила плачущего Генри с покрасневшей щекой, и смеющегося Кентукки Клейборна, бренчащего на гитаре.

Увидев миссис Харрис, Кентукки перестал дергать струны и сообщил:

— Я велел щенку убираться, но у него пробки в ушах, пришлось одну выбить. Убери-ка его отсюда, живо! Я репетирую.

— Да чтоб тебе пусто было! — взорвалась миссис Харрис. — Как же у тебя, мерзавца, рука на беззащитного ребенка поднялась-то?! Вот только тронь его еще раз — я тебе все глаза выцарапаю!

Кентукки холодно, хищно улыбнулся своей знаменитой эстрадной улыбкой и взял гитару за гриф обеими руками.

— Черт возьми, — да этот дом прям кишит англичашками! А я только что сказал парню, что если я и ненавижу кого больше, чем ниггеров, так это англичашек. А ну, пшла отсюда, пока я гитару о твою башку не сломал!

Миссис Харрис не была трусихой, но не была она и дурой. За свою жизнь она повидала достаточно пьяных, хулиганов и плохих актеров, и знала, когда перед ней действительно опасный тип. Поэтому она, повинуясь не столько Клейборну, сколько голосу рассудка, взяла Генри за руку и вышла.

Оказавшись в безопасности на половине прислуги, она успокоила Генри, умыла ему лицо холодной водой и сказала:

— Ну полно, полно, золотко, забудь про этого мерзавца. А уж Ада Харрис такого не забывает. Может, через месяц, а может, и через год, но он свое получит, будь уверен! Ударить беззащитного ребенка за то только, что он англичанин!..

Если бы миссис Харрис вела дневник, в котором отмечала бы каждую свою вендетту, можно было бы видеть, что никто, попавший в ее черный список, не остался безнаказанным. Кентукки Клейборн только что внес себя в этот список, потому что совершил, с точки зрения миссис Харрис, непрощаемый грех — и он должен был поплатиться за это, когда-нибудь и где-нибудь. Его песенка была, считайте, спета.

18

До сих пор ввиду крайней занятости, хлопот с Генри, забот о доме и тому подобного знакомство миссис Харрис с Нью-Йорком (если не считать двух въездов в город, сопровождавшихся величественным видом метрополиса) ограничивалось широким ущельем Парк-авеню с уходящими в небо домами по сторонам и бесконечными потоками транспорта, замирающим лишь на минуты по сигналам светофоров. Ну, еще магазины в квартале к востоку на Лексингтон-авеню и Мюзик-холл в Радио-Сити, куда миссис Харрис как-то сходила с миссис Баттерфильд. Так что она не знала даже Манхэттена, не говоря уж о Большом Нью-Йорке.

Миссис Харрис как-то еще даже не ощутила всю огромность этого города — уж слишком она была занята и озабочена, слишком резкой была перемена обстановки. Но теперь все изменилось — она узнала этот Вавилон наших дней, и познакомили ее с ним Джорджи Брауны.

Это стало возможным благодаря периоду относительного покоя, воцарившегося с официальным признанием прав Генри на жизнь на половине прислуги пентхауса Шрайберов. Охватившая всю Америку сеть дистрибьюторов и агентов «Нортамерикан» изучала всех Джорджей Браунов на участке каждого из агентов в поисках отца Генри, а миссис Харрис получила возможность заняться собственными изысканиями.